Первый выстрел
Шрифт:
Отец укоризненно посмотрел на него, но промолчал.
Пленные работали на скотном дворе, а вокруг них опять собралась толпа. Юра с Ирой и Алешей стояли, конечно, в первом ряду.
— Мама говорит, пленные тоже люди, — шепнула Ира.
— Твоя мама сама немка, — тоже шепотом ответил Юра.
— Неправда. Она хорошая.
— Все равно не русская. Вильгельмина Карловна! Поэтому и защищает немцев.
— Как тебе не стыдно! Она моя мама! Ты не смеешь так говорить, если ты меня… уважаешь. Мама добрая!
— Конечно,
Мать Иры была одиннадцатой дочерью лютеранского пастора. Воспитанная в духе беспрекословного повиновения, она безропотно сносила даже побои мужа. В начале войны он «из патриотических чувств» заставил жену сменить имя на Валентину, но ее называли по-старому — Вильгельминой.
Эту добрейшую женщину Кувшинский заставлял даже пороть детей. Она плакала, но подчинялась. Сама она старалась воспитывать детей в духе пуританской скромности и строгости, а муж воспитывал их по-своему, добиваясь, чтобы дочь научилась «производить впечатление», поскольку достойна богатого жениха, а от сына Бориса требовал одного: угождать любому начальству и уважать богатых.
Юра раздумывал: пусть Вильгельмина Карловна хорошая, она Ирина мама, она — человек. А эти немцы? Они тоже люди? Почему же в газетах пишут иное?
— Тютюн не? — спросил высокий, улыбчивый пленный и пальцами показал, что он курит.
Его поняли. И пока в толпе спорили, следует ли дать пленным немцам и австриякам закурить, Юра сбегал домой, взял из оставшихся запасов дяди Яши пять папирос, на кухне схватил коробку спичек и прибежал.
Когда Юра отдал «австрияку» папиросы, тот заулыбался, сказал по-украински:
— Дякую…
Подскочил старший, тот самый немец Отто Пупхе, вырвал папиросы и спички, ударил пленного кулаком по лицу и что-то закричал. Затем он сунул одну папиросу себе в рот, а другие — в нагрудный карман мундира. Юра сначала удивился, а потом разозлился.
— Я не вам подарил! — закричал он и впервые пожалел, что не говорит по-немецки. — Нихт Отто Пуп. — Он показал пальцем на старшего, отобравшего папиросы. — Гиб! — Он показал на худощавого, уже не улыбавшегося.
«Ато Пуп», как его сразу же прозвали в толпе, даже не посмотрел на Юру, продолжая накалывать навоз на вилы.
— Отдай, Пуп! — крикнули из толпы.
Юра сбегал за Кувшинским. Шир-хан очень разозлился, что его оторвали от дела. Своей неслышной походкой он подкрался к пленным и велел ефрейтору тотчас возвратить папиросы. Ефрейтор сделал вид, что не понимает.
— Дозвольте, я его урезоню! — сказал огромный детина, конюх. Одна нога у него была короче другой, и в солдаты его не взяли, но кулак его был внушительный.
Ато Пуп мгновенно отдал оставшиеся четыре папиросы. Австриец взял их неохотно, роздал три, а четвертую закурил.
Когда Кувшинский, мягко ступая и горбясь, ушел, улыбчивый присел перед Юрой и Ирой,
— Я не есть герман, нет! Я русин!
— Русский? — удивился Юра.
— То нет. Русин з Карпат. Я Вацлав Гиляк. А тебя як кличут?
— Юра!
— То добре. У мене е такой хлопче, схожий на тебе, по прозванию Гнат.
В толпе зашумели: Любопытные придвинулись ближе. Посыпались вопросы:
— Что ж ты, православный, служишь кайзеру?
— По мобилизации. Я не хотив войувать против русских… Я сам виддався до полону.
Вот и пойми, почему говорят «страшный пленный». Этот совсем не страшный и даже какой-то домашний. В форме врага, а говорит по-украински. Солдат, а не хочет воевать! Сам сдался в плен.
— Що ты за людына? — спросил здоровенный конюх, хотевший урезонить Отто Пупа.
Вацлав Гиляк рассказал о том, что у себя на родине он был столяром и еще плел из лозы корзины, кресла, кушетки и продавал. Враждебное настроение толпы сменилось любопытством.
6
За обедом Юра рассказал о случившемся отцу. Тот вызвал Вацлава к себе, расспросил о русинах, о Карпатах и поручил ему для пробы сплести из лозы какую-нибудь вещь.
— А лоза? — спросил пленный. — Не всякая лоза годна.
Юра вызвался показать все заросли лозы у реки. Мама не хотела пускать Юру одного с военнопленным и еле согласилась, когда третьим, прихрамывая, пошел конюх.
Юра показывал дорогу, временами оглядываясь на Вацлава. Силач конюх замыкал шествие. Вацлав иногда улыбался, порой испуганно оглядывался. Он часто клал руку на голову Юры, гладил его и шептал одно и то же имя:
— Гнатик! Хлопче мий!..
Юре не нравилось, когда его гладили по голове, ведь он не маленький! А сказать — обидишь человека.
Хорошую лозу нашли на берегу у каменоломни. Конюх не доверил садовый нож Вацлаву, а резал сам.
— То не так, — сказал Вацлав, взял у него нож, попробовал острие пальцем, поточил на камне и начал быстро срезать стебли. Конюх сначала недоверчиво наблюдал за ним, а потом лег под куст и заснул. Юра сбегал за подводой, и лозу перевезли в сарай. Вацлав быстро щипал лозу, сдирал зеленую кору с прутьев. Юра, Алеша, Ира и другие дети усердно помогали.
— То добре! Приглядайтесь до моего майструвания! Я зроблю вас майстерами. Сами будете плести з лозы шо забошнаете: корзинки та кушетки, кресла та столики, а усе то гроши.
Юра, тосковавший по дружбе с дядьком Антоном, объявил Вацлава «своим военнопленным». Мастер благодарил, хвалил их за «добрые сердца», благословлял их батькив та маток, воспитавших таких ангельских «диточек».
На ночь Вацлав ушел в приготовленный для военнопленных барак. Утром, когда он явился на работу в сарай, все лицо его было в кровоподтеках, глаз заплыл, он с трудом двигал левой рукой.