Первый выстрел
Шрифт:
Закончили золотить орехи, стали клеить игрушки — бумажные цепи из тонких полосок красной, зеленой, желтой, синей и голубой бумаги, разные корзиночки, фигурки животных, которые вырезали из больших листов толстой бумаги.
На следующий день привезли елку. Огромную, холодную, колючую, пахучую. Открыли обе половинки дверей, втащили елку в переднюю. Детей, конечно, прогнали, чтобы не простудились. Они убегали, прибегали, прятались. Весело!..
Пришел столяр Кузьма с крестовиной, гвоздями. Юра сейчас же схватил молоток, заявив, что гвозди будет забивать сам. Елку перенесли в гостиную,
Самая интересная ночь — ночь под рождество. Говорят, что в эту ночь Дед-Мороз приносит детям подарки. В прошлом году Юра тоже верил в это, а теперь нет. Теперь он твердо знал, что подарки дарят мама и папа. Тем не менее он решил маме и папе ничего не говорить и вечером, как и раньше, написал на открытке: «Дорогой Дед-Мороз! Подари мне, пожалуйста, ружье с пистонами, и инструменты, и книгу, как делать фокусы. Юра».
Что просить, ему посоветовала мама. Он писал и посмеивался.
Утром он нашел на стуле у кровати ружье и круглые коробочки с пистонами. Конечно, он тут же салютовал над ухом Оксаны, заложив сразу десять пистонов. Даже мама прибежала. Еще он получил набор самых настоящих, только маленьких инструментов. И еще ему подарили книгу «Как делать фокусы». Оксана получила нарядную куклу, которая говорила «мама» и закрывала глаза. Нина — набор для вышивания и две книги: «Сказки братьев Гримм» и «Маленькие мужчины и женщины» Луизы Олькот.
А вечером — елка. Пришли нарядно одетые, веселые гости. Мама играла на рояле «Турецкий марш» Моцарта. В дверях появился Дед-Мороз с огромной белой бородой. Все побежали к нему. Это Ирина мама — Вильгельмина Карловна. Всегда худая-прехудая, сейчас она накрутила на себя столько… Но Юра первый крикнул, что это она!
Вильгельмина Карловна увлекла всех за собой в хоровод. Взявшись за руки, они кружились вокруг елки под музыку, бегали из комнаты в комнату. Потом декламировали, разыгрывали сценки. Все это придумал и подготовил Балу — толстый, лысый и веселый Иван Иванович, отец Алеши.
Потом папа зажег разноцветные свечки на елке, а каждому в руки дал бенгальский огонь на проволоке. Искры так и скачут! Потом был праздничный ужин, игра в фанты, в беспроволочный телефон, в «море волнуется». Наконец, каждый получил с елки подарок. И все были рады, и всем было весело, кроме тети Гали, к белому платью которой Юра приложил бенгальский огонь, чтобы проверить, действительно ли он такой холодный, что не может прожечь. А он чуть было не прожег…
9
А как было интересно, когда Тимиш с четырьмя деревенскими мальчиками пришли колядовать!
Они зашли в кухню, а Юра повел их в столовую, где были все. Звезда, укрепленная на деревянном шесте, была преогромная, шестиугольная, толстая, с иконкой внутри, а перед иконкой стоит горящая свечка! Вся звезда была оклеена цветной бумагой, а по концам свисала разноцветная бахрома.
Тимиш взмахнул рукой, и он и его товарищи быстро-быстро заговорили нараспев:
Встану я рано, ГлянуКакие были дальше слова, Юра не запомнил.
Мама щедро одарила «волхвов», и они ушли очень довольные.
И даже бабушка выходила их послушать. А дядя Яша записывал слова колядок, говорил, что они очень интересные.
Мальчики еще были на кухне, когда Юра пристал к маме с просьбой отпустить его поколядовать с Тимишом.
— Тебя? Колядовать? Это еще что за глупости? — возразила мама.
А когда отец заметил:
«Пусть идет», — она всерьез рассердилась:
— Я категорически запрещаю! Он и так путает русские слова с малороссийскими. Надо прекратить это увлечение малороссийщиной!
Петр Зиновьевич нахмурился, расправил длинные свисающие усы, потер бритый подбородок с ямочкой, что служило у него признаком гнева, и резко приказал Юре:
— Зараз марш в детскую!
Юра отошел к двери. Однако отец так взглянул на сына, что тот мгновенно оказался за дверью. Гости поспешно начали прощаться. Юлия Платоновна, предвидя грозу, настойчиво уговаривала их остаться. Петр Зиновьевич поднялся со стула и многозначительно молчал. Гости ушли.
— Сколько раз я должен тебе объяснять, что я не малоросс, а украинец? — обратился он к жене.
— Какая чепуха! Малороссы — это те же русские, а их язык — искалеченный русский. И я не позволю тебе портить детей. Знаешь ли ты, к чему приводит твой маскарад, когда ты надеваешь вышитую сорочку, шаровары и сапоги, берешь свою бандуру и поешь малороссийские песни? И Бродские, и Ершевские — буквально, все над нами смеются! Ну, зачем ты носишь эти свисающие усы?
— Плевать мне на мнение бар, поневоливших и свой русский народ, и мой украинский! Вот уже триста лет нам, украинцам, запрещают учиться на родном языке, издавать книги на родном языке, даже говорить на родном языке!
— Книги издаются.
— Да, кое-чего мы добились… Но как ты, моя жена, можешь…
Юра стоял за дверью, слушал и дрожал от страха. Он никак не ожидал, что его просьба вызовет ссору между отцом и матерью. В семье говорили всегда по-русски, и мама сердилась, когда он начинал говорить «по-малороссийски». Мама — дочь полтавского учителя гимназии — была русской, отец же происходил из «казенных», то есть не крепостных крестьян-украинцев. Между ними часто возникали споры по этому поводу.
Отец окончил в Москве Петровскую сельскохозяйственную академию, потом работал в Полтаве на сельскохозяйственной опытной станции, познакомился там с Юлией Платоновной, женился. Еще в Москве он участвовал в студенческих волнениях 1905 года. Он горячо любил свой народ и его язык, его песни, его культуру.
Петр Зиновьевич считал предателями, изменниками тех украинцев, которые, получив образование и заняв разные должности, стыдились, чурались своего народа и помогали царскому правительству проводить политику руссификации Украины.