Первый выстрел
Шрифт:
Это выглядело здорово! По шоссе к Судаку шли белогвардейцы по четыре в ряд, без оружия, а впереди, по бокам и позади, увешанные трофейным оружием, — комсомольцы с винтовками наперевес. Все встречные останавливались, удивлялись. Еще бы! Комсомольцев — двадцать, а белогвардейцев — семьдесят шесть.
Юре очень хотелось пройти через весь Судак и потом обратно, но Сандетов задержал их возле ревкома.
Юра доложил Гаврилову, что комсомольский отряд в результате стрельбы взял в плен семьдесят шесть белогвардейцев: офицеров и солдат.
—
— В лесу… у подножия Перчема… — довольно невнятно пояснил Юра.
— А ваши потери?
— Ни одного!
— А среди них есть убитые или раненые?
— Ни одного!
— Что-то я не понимаю. Значит, боя не было? Ты учти. Если вы захватили в плен белобандитов, тогда их будут судить и вожаков, конечно, расстреляют. Если же они сдались по амнистии, это совершенно другое дело — тогда мы их не тронем.
Юра готов был провалиться! Пришлось чистосердечно рассказать, как было дело.
— Да вы носов не вешайте! — улыбнулся Гаврилов. — Ведь вышли они только после вашей стрельбы? Значит, колебались.
Гаврилов объяснил белогвардейцам, что если советская власть объявила амнистию, она выполнит свое обещание. Но только если кто хитрит и собирается снова выступить против советской власти, пусть пеняет на себя. А так — каждому найдется работа. Только мирный дружный труд граждан покончит с разрухой и голодом. В винодельческом Судаке с продуктами туго, но амнистированным выдадут на дорогу паек, судно отвезет их в Феодосию, а оттуда они могут отправляться куда угодно.
На тротуар вынесли стол. Комсомольцы начали перепись: фамилия, имя и отчество, год рождения, место рождения, звание, часть. Но когда были переписаны все семьдесят шесть амнистированных, вдруг оказался семьдесят седьмой: Курышкин Константин Александрович, 1904 года рождения. Юра удивленно посмотрел на стоящего перед ним подростка. Высокий, худенький, одетый в гражданское пальто, щеки ввалились, глаза блестят.
— Ты же не военный и не из их… — хотел сказать «банды», но поправился: — отряда…
— Честное слово, я кадет…
— А почему не в форме?.. Это ваш? — обратился Юра к старшему офицеру.
— Нет! В первый раз вижу.
— Запишите! Очень прошу! Я… голодаю. Я правда кадет. Только я сбежал, когда наш кадетский корпус начали грузить в Ялте на пароход… Если запишете, я получу паек и уеду в Феодосию, а оттуда домой, в Харьков.
— Не запишу. Идем со мной!
И он повел кадета к Сергею Ивановичу. Паренек рассказал, как их, голодавших детей московских рабочих, отправили в Крым на поправку еще при советской власти. Потом Крым заняли белые, и часть мальчиков записали в кадетский корпус. Сейчас, когда белые бежали, кадетов повезли в Ялту, чтобы посадить на пароход. Он сбежал, и не один он… Парень был совсем болен, лицо его пылало.
Сергей Иванович приказал Юре отвести хлопца в больницу.
По дороге Юра спросил:
— Ты военное
— Учили. А что?
— У нас комсомольский отряд. Хочешь, идем к нам… Военспецем будешь.
— Конечно, хочу… Только сейчас голова очень болит.
— Ничего, поправишься!
Костя, так его звали, скоро выздоровел. До отъезда в Москву он жил у Степы и действительно учил ребят читать военные карты, составлять кроки местности, тактике взвода в бою.
Как-то вечером прибежал Коля и сообщил очень неприятную новость. Сережа наконец-то вернулся в Судак. Но его тут же, через час, увезли на грузовике в Феодосию какие-то феодосийские товарищи, с которыми он ездил по деревням. Сергей будет работать в укоме комсомола, в Феодосии.
— Вот так фунт! — рассердился Юра. — Нас же обоих назначили организаторами комсомола. Я так ждал, что он приедет, мы вместе будем… Свинья он, вот что! Сбежал!
— Да ты что? — удивился Коля. — Ему приказали, не сойти мне с места! А что наш судакский будет в укоме, это даже очень хорошо. Литературы получим побольше, плакатов, — заключил он, хитро прищурив глаз.
События набегали одно на другое. Как будто дни и ночи сорвались с места и пустились вскачь…
Ранним утром из Феодосии пришла фелюга, парусное судно. У Юры защемило сердце. На этой фелюге Петр Зиновьевич должен был уехать в Феодосию, а затем в Киев, куда его пригласили в Украинский наркомат земледелия — организовать сельскохозяйственное училище.
Юра побежал домой. На крыльце он увидел красноармейца. Это его не удивило: кто-нибудь из квартирующих…
Не заходя в дом, он отправился на конюшню покормить Серого.
Его остановил окрик:
— Юрко, ты меня не узнаешь?
Юра обернулся.
— Тимиш! — закричал он и бросился к другу.
— Как ты сюда попал? — только и смог произнести Юра.
— Из Старого Крыма. Тебя навестить отпросился.
Оказывается, Тимиш уже год как пошел добровольно в Красную Армию, воевал, был вторым номером пулеметчика на тачанке… «Эх, и кони у нас были!» Под Каховкой его легко ранили. А теперь, когда Врангеля добили, пришел приказ: отправить из полка пять молодых красноармейцев для учебы на рабфак — рабочий факультет при Московском университете. Там их подготовят к поступлению в университет.
— За три года курс гимназии надо одолеть, — сказал Тимиш, поправляя на голове буденовку. — Вот в Москву еду…
— Как же ты узнал наш адрес?
— Очень просто. Ганна ведь писала в Эрастовку, к своим. Мы знаем, где вы живете. Вот и пришел навестить своих эрастовских…
Пришел Петр Зиновьевич. Он уже знал о прибытии фелюги и был сейчас в гимназии, прощался с товарищами по работе.
Уезжаешь, значит? — сказал Юра, вложив в эти слова все, что было в душе, — грусть расставания, недовольство решением отца, страх перед будущим и неожиданно появившееся чувство одиночества.