Первый выстрел
Шрифт:
— Миноносец «Керчь» потопил торпедами корабли, а потом ушел в Туапсе. Команда открыла кингстоны и покинула его. Эсминец пошел ко дну. Перед этим с его борта пошла радиограмма: «Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь»… Вот и все, Трофим!
Мальчики шли домой. Юра нес за плечами здоровенную связку — двадцать пять перепелок. Оба молчали. Сережа был уже без ружья. Он его оставил Трофиму Денисовичу, передал вместе с какой-то запиской. Принес записку и
Уже к концу пути Юра сказал:
— В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон в Москву забрался, его выжгли оттуда огнем. Москва сгорела, но Наполеон из нее бежал.
— Ага… Знаешь, Юра, я слышал, что в Симферополе и Феодосии существует Союз рабочей молодежи. При профсоюзах, — ответил, как будто невпопад, Сережа. — Хлопцы и дивчата там вместе книжки читают, тайно собираются. Листовки против немцев и Сулькевича на стены наклеивают. Там не только ребята с фабрик. Есть и гимназисты, и ученики городских училищ, которые за советскую власть. Одного эскадронцы поймали с листовками. Били, мучили, где взял листовки, кто дал! Он ни слова. Так и умер, ничего от него не добились…
У поворота на Пилав они попрощались. Первый раз, как взрослые, пожав друг другу руки.
6
Сентябрь выдался на редкость жарким. По городу слонялись истомленные, обозленные люди. Черные гусары уже не сидели на своих толстых конях, будто аршин проглотив, а покачивались в седлах небрежно, иногда даже вытащив ноги из стремян и болтая ими в воздухе. На базаре немецкие солдаты тайком продавали и выменивали на вино казенные одеяла, керосин, сапоги.
Доносились вести, что в городах Крыма бастуют, бастуют, бастуют… Табачники, металлисты, аптекари, железнодорожники, батраки… Уже не пугаются люди свирепых приказов и арестов. Даже на стены немецких комендатур и полицейских участков кто-то наклеивает большевистские листовки. Появилось много листовок на немецком языке с обращением к солдатам кайзера.
Вернулся домой Трофим Денисович, принес справку, будто он работал такелажником в Феодосийском порту. Не очень ему поверили в Управе, но хороший бондарь и немцам-колонистам нужен…
Как-то утром прибежала к Юлии Платоновне графиня, шумная, радостная.
— С большевиками покончено! — закричала она. — Их Ленин убит! В Москве восстание! Ура!..
Юру будто кто-то ударил. Он уже так привык к Грише-матросу, Трофиму Денисовичу, к их разговорам. А первый, кто сказал о Ленине, был дядько Антон. Потом он подумал: «Врет, наверное, она уже много раз так врала…» И успокоился.
Но все же он побежал к Сереже. Трофим Денисович орудовал во дворе за верстаком. Юра спросил его о Ленине.
Бондарь рассердился:
— Ложь! Врет твоя графиня. Жив Ленин! А что стреляли в него, про то всем известно. Нашлась сволочь. Ранили. В августе это было. Опоздала графиня радоваться. Остался жив Ленин. И вовсю снова работает на страх графам и буржуям.
Он взял рубанок и сказал:
— Помогайте, что зря болтаться без дела. Бондарями станете — на всю жизнь верный кусок хлеба, да еще с маслом.
Юра тоже взял рубанок и начал строгать, подгоняя клепку.
— Не надо, запорешь! —
Юра рассказал о мастерской дядька Антона в Эрастовке.
— Молодец!
Юра покраснел от радости.
Однажды на веранде Сагайдаков появился Макс. Пришел он в весьма расстроенных чувствах. Вместо того чтобы позадаваться своими удачами и ловкостью, он плюхнулся на стул и расслабленным голосом спросил:
— Что такое успех? Что такое счастье? — И сам же ответил: — Успех — это мыльный пузырь на бурных волнах истории. А счастье не живет без своей верной сестры- страдания… Судьба-индейка играет человеком. Да, это так, мадам!
«Вот шпарит!» — подумал Юра. А Юлия Платоновна никак не могла взять в толк, к чему клонит незваный гость.
— Мое здоровье совсем разрушено, голова разламывается. Хочу отдохнуть в тихой гавани, но для этого требуются финансы. Презренный металл…
Юлия Платоновна вышла на кухню. На веранду ввалились Сережа и Коля.
— Здорово, хлопцы-молодцы-удальцы! — приветствовал их Макс.
— Ауфвидерзеен! — ответил Коля и добавил по-немецки: — «Я не понимаю по-русски».
— Ну, ты! Знай сверчок свой шесток!
— А кто почти каждый день шнапс тринкен с немецким комендантом? — напомнил Коля.
— Если исконно русскому человеку приходится подчиняться оккупантам, для этого есть свои причины. Голова трещит, хлопцы, расстарайтесь пару бутылок…
— А что мы за это получим? — спросил практичный Коля.
Макс усмехнулся.
— О времена, о нравы! — воскликнул он. — Грубый материализм разъедает и души младенцев.
Ребята даже не ответили Максу и стали громко обсуждать волновавшее их дело. На носу сезон большой охоты, пролет перепелов, а у них, кроме рогаток, ничего нет. Немцы конфисковали ружья и порох. Об охоте говорили теперь во всех домах коренных судачан. В этом году из-за продовольственных трудностей охоту ждали с особым нетерпением. Маленьких, но очень жирных перепелов засаливали в небольших бочонках. Это было хорошим подспорьем в голодную зиму.
Из кухни вернулась Юлия Платоновна.
Дремавший Макс встрепенулся:
— Мадам, устами младенцев глаголет истина. Я сегодня посвятил день визитам по вопросу, так горячо обсуждаемому этими юношами. — Оглянувшись на хлопцев, он добавил: — Разрешите, мадам, поговорить с вами тет-а-тет, между собой.
Юлия Платоновна пожала плечами, но попросила мальчиков выйти. Хлопцы послушались, но не таковские они были, чтобы прозевать какой-то таинственный разговор Макса об охоте. По-пластунски они пробрались к барьеру веранды.
Макс говорил:
— Мадам, у коменданта целая кладовая охотничьих ружей, пороха и дроби, в том числе и ваше ружье. Немецкое воинство, по моим наблюдениям, сидит на чемоданах. Будут драпать. Но умные люди из них не хотят уезжать с пустыми руками, желают приобрести капиталец. Предлагается взаимовыгодная операция: вам возвращается ружье и припас за соответствующую сумму. Я получаю за это скромные комиссионные. Обращаюсь к вам, ибо знаю, что в доме сем — культ охоты в лице вашего наследного принца. Взаимовыгодная операция!