Первый удар (сборник)
Шрифт:
Постепенно вагон заполнялся народом. Основу, естественно, составляли деревенские тетки – классические, не по погоде закутанные в юбки и платки, с многочисленными сумками, авоськами и корзинами самых различных форм, но одинаково невероятных объемов. Затем появилось несколько мужиков колхозного вида и стайка ребятишек, сразу же облепивших верхние полки. Сначала я присматривался к соседям, потом, заскучав, обратил взор к пыльному окну. За окном виднелись задворки станции, две железнодорожные платформы и теплушка, торчащие в этом тупике, похоже, не первый десяток лет.
Тепловоз тоненько засвистел, вагон дернулся, и пейзаж
На нескольких ближайших остановках большая часть пассажиров вышла. Вошедшие им на смену резко отличались как одеждой, так и манерами – две худощавые женщины средних лет в аккуратных ситцевых платьях, с маленькими лукошками, замотанными каким-то тряпьем, мальчик в шортах и аккуратно выглаженной рубашке и мужчина удивленного вида с трехлитровой банкой в руках. Женщины с мальчиком прошли дальше, а мужчина сел на боковое место напротив меня, поставил банку на столик. В банке была вода, а в воде плавали две золотых рыбки с шикарными радужными хвостами. Для аквариумных они, по-моему, были слегка крупноваты.
Локомотив свистнул, вагон, заскрипев, тронулся дальше. Я встал с места и, поймав на себе настороженный взгляд человека с рыбками, прошел в тамбур. Двери были открыты, площадка поднята. Никто не мешал мне спокойно устроиться на ступеньках и, вдыхая свежий лесной воздух, любоваться проплывающими мимо красотами южноуральской тайги. Густые еловые леса сменялись распадками, заросшими буйным кустарником, за ними следовали горные луга с сохнущими валками сена, а потом – березовые рощи на сбегающих в глубокую долину склонах. Поезд обогнул каменистую гряду и неожиданно загрохотал по мосту – в полусотне метров подо мной синие от чабреца известняковые уступы обрывались к черной, закручивающейся воронками воде. А потом все повторялось снова – ельник, луга, березняк…
Сверкнувшую на солнце полосу я заметил, когда наш поезд выполз на самый верх длинного и голого увала. Перевалив через гребень, он начал медленно спускаться в синий и сырой сумрак долины. Однако мгновенное зрелище далекого зеркала воды, блеснувшего за сизым безлесным гребнем пологого хребта, отчетливо запечатлелось перед глазами. Поэтому, когда через минуту или две поезд остановился прямо на склоне, возле полуразвалившейся скособоченной будки, я ни минуты не колебался. Собственно говоря, я вообще ни о чем не думал – ноги сами подняли меня и заставили спрыгнуть на щебеночную насыпь. Локомотив свистнул, и вагон, дернувшись, отправился в дальнейший путь. Я автоматически глянул на часы – восемь двадцать пять вечера. Следующий поезд будет ровно через сутки.
Половина девятого? Но солнце, как прибитое, висело в самом зените, словно так и не удосужилось сдвинуться с места с момента отправления…
Вместе со мной с поезда спрыгнули еще двое или трое. Но они так внимательно посмотрели на меня, словно сразу признав чужака, что я счел за лучшее слегка поотстать.
Сначала она слегка поднялась по склону к гребню холма, затем, перевалив его, направилась в долину. Где-то там, на границе видимости, маячили крошечные фигурки моих нелюдимых попутчиков. Я остановился, оглядел окрестности и полной грудью вдохнул воздух, напоенный запахом леса, сухой травы, луговых цветов и какими-то странными, совершенно неизвестными мне ароматами. Впрочем, и среди них тоже чудилось что-то знакомое.
Но пора идти. Я улыбнулся, подмигнул зависшему в вышине солнцу и бодро зашагал вниз по склону.
Первоначальной бодрости мне хватило лишь на час-полтора, от силы два. Я вряд ли сумел отмахать хотя бы десяток километров, когда почувствовал, что ноги совсем отказываются двигаться. Да и пейзаж вокруг, поначалу новый и необычный, постепенно стал приедаться. Однообразные травяные холмы с торчащими там и сям гранитными валунами сменяли глубокие лощины с каменными осыпями и холодными прозрачными ручьями, а затем все повторялось снова. Наконец я выбрал тенистый распадок с родником, обложенным белым камнем, под раскидистым деревом неизвестной мне породы. Холодная вода ломила зубы. Вдоволь напившись, я прислонился спиной к толстому шершавому стволу и блаженно прикрыл глаза. Последней мелькнувшей мыслью было: «Интересно, куда подевались глухие таежные леса?»
Продремал я, видимо, не очень долго, поскольку, открыв глаза, обнаружил, что солнце лишь слегка склонилось к западу. Однако прохладнее не стало – скорее наоборот. Единственными звуками в жаркой тишине были плеск ручья да гудение заблудившегося шмеля в жидкой осоке. Я поднялся на ноги. По моим прикидкам, еще около часа – и я доберусь до цели своего путешествия.
Но оказалось, что час – это даже много, потому что, поднявшись на гребень очередного холма, я уже увидел его.
Море. Оно заливало небесной синевой половину горизонта, открываясь широким изгибом бухты справа и теряясь за грядой остроконечных скал слева. По берегу бухты рассыпал белые коробочки домов небольшой городок; чуть поодаль, на самом мысу, громоздило приземистые угловые башни что-то похожее на крепость или форт. А на голубой воде белыми комьями облаков сверкали два великолепных парусника. Словом, вид – прямо на картину и в музей.
Впрочем, на то, чтобы спуститься к самой бухте, ушло еще не меньше часа. С приближением к воде травы становилось все меньше и меньше – теперь тропинка вилась по склонам глубоких оврагов, карабкалась по рыжим осыпям. А от голубого простора тянуло свежим ветром, запахом йода, соли, сохнущих водорослей и далекого детства.
До городка по песчаному берегу было с пару километров, а солнце стояло еще довольно высоко, поэтому я решил выкупаться. Это действительно было самое настоящее море, с прозрачнейшей соленой водой и настоящим прибоем. Валяться на песке я не стал – немного обсохнув, натянул штаны, засунул рубаху в сумку, взял в руку связанные шнурками ботинки и зашлепал по берегу.
Народу мне попадалось мало – в основном ребятишки, бултыхающиеся возле камней либо чинно следящие за поплавками закинутых удочек. Городок, начавшийся как-то неожиданно, тоже поразил меня тишиной и отсутствием курортной суеты, традиционной для любого приморского поселения летом.