Первый толчок
Шрифт:
Солнце уже садилось, когда Касум подходил к дому. Еще издали он услышал знакомые звуки — словно гоготала курица, у которой в горле застряло кукурузное зерно, а когда этот гогот временами обрывался, был слышен плеск воды. Касум ускорид шаги. Ну, так и есть, привычная картина!
Выкатив «Запорожец», из гаража, Ёесь в поту н грязных масляных пятнах, Гасан копался в моторе, затем садился в кабину и. пытался завести машину, «Запорожец» гоготал, выплевывал из глушителя сгусток сизого дыма и снова умолкал. А неподалеку, искрясь в лучах заходящего солнца, била из колон-i ки струя
— Сосед! — возмущенно закричал Касум, забыв о своем намерении обратиться к нему с важной просьбой. — Ну, неужели трудно тебе два шага в сторону сделать, заткнуть глотку этой проклятой!
Прежде чем ответить, Гасан заставил мотор раз пять гоготнуть, машину не завел и выругался.
— Да чинил я ее только что! Опять хлещет. Надо мастера звать.
— Вот и позови.
— Почему я должен?
— А почему я? Ты больше всех пользуешься, десять раз в день ишака своего моешь! Гасан неожиданно рассмеялся:
— Вот это верно сказал. Ишак, а не машина! Еще упрямее. Только я ее переупрямлю!
И Гасан вновь нырнул под крышку капота, выставив тощий зад.
Как ни оскорбительно разговаривать с человеком, повернувшимся к тебе задом, Касум не отступил:
— Слушай, у тебя машина. Что тебе стоит привезти мастера! А в другой раз я приглашу. Некогда мне сейчас, понимаешь? Ни дня, ни ночи… Баллах, клянусь могилой отца, голову почесать некогда! Сенокос! Хотел как раз тебя просить: не мог бы ты своих школьников…
— А-а, — обрадовано закричал Гасан. — Нашел! Винт не завернут!
Он забрался в кабину, машина вновь загоготала и, наконец, завелась. Из окошка высунулось довольное лицо Гасана.
— Прости, сосед, тороплюсь. С утра к теще должен был ехать за женой, за ребятишками. Хатын Арвад сейчас небось тень мою топчет.
Узнав, что сварливой учительши нет дома, Касум осмелел и так стукнул кулаком по машине, что капот закрылся.
— Погоди! Ну, заверни по дороге к мастеру. Прошу тебя. Смотри, весь двор залило. У людей воды не хватает, а тут попусту льется!
— Каждому свое! — засмеялся Гасан. — У них — огороды, у нас — вода.
— Чему только ты детей в школе учишь! — в сердцах воскликнул Касум.
— Наукам, наукам, дорогой! — важно ответил Гасан. — Отойди–ка, я поехал.
Касум проводил взглядом удаляющуюся машину, плюнул ей вслед и-направился к колонке.
На этот раз ручку приладить не удалось; как ни старался Касум, вода все равно продолжала бежать. Вконец измучившись, он нашарил в кармане тряпицу, туго скатал ее и попытался заткнуть трубу, из которой била струя. При этом он неосторожно зажал ее ладонью, струя брызнула вбок фонтаном — прямо ему в рукав. Касум даже задохнулся от острого холода, как боль, кольнувшего сердце.
— Провались ты! — в бешенстве закричал он, отряхиваясь, что было в общем–то бесполезно, поскольку насквозь промокли не только пиджак и брюки, но даже нижнее белье. — Больше не прикоснусь, пусть все затопит!
Касум заспешил домой, стараясь не наступать в лужу, протянувшуюся от колонки к его двору. Нет, что–то надо было делать, и правда, вскоре Затопит дом!
Через несколько минут он уже вновь был возле колонки с лопатой в руках.
Он уже заканчивал работу, когда из соседнего дома вышел Солтан — кряжистый, но чрезвычайно, до болезненности худой человек. Оглянувшись с опаской по сторонам; но не Заметив тем не менее в сгущавшихся сумерках Касума за колонкой, он вскинул на плечи тяжелый мешок и зашагал по тропинке, ведущей к озеру. Касум хотел, окликнуть соседа, да не стал; пусть идет своей дорогой, лучше не связываться с этим сумасшедшим, что ни скажи — вспыхивает, как порох!
Касум еще раз полюбовался своей работой, подивился, как он раньше не додумался отвести воду в сторону, и отправился домой. Единственно, чем остался он недоволен — не успел попросить Гасана прислать школьников на сенокос,
Между тем Солтан, то и дело поправляя сползав–ший с плеч мешок, продолжал свой путь к озеру. Стало совсем темно. Узкая тропка среди зарослей ежевики карабкалась в гору, под тяжестью мешка Солтан сгибался в три погибели, порой вынужден был, чтобы удержать равновесие, хвататься за колючие кусты, царапая в кровь руки. Время от времени он останавливался, отдуваясь и думая: не повернуть ли назад? Но каждый раз, когда ему приходила в голову эта мысль, он заставлял себя вспоминать вчерашний день; воспоминание подстегивало его, как удар кнута, — стиснув зубы, Солтан бросался вперед, шатаясь под тяжестью мешка, и чуть ли не бегом преодолевал крутой подъем.
…Вчера берег озера, как всегда, был усеян ребятишками: они играли, купались, загорали, ловили рыбу. Удочки у них были самодельные — крепкие прутья с леской, поплавком из пробки и грузилом из. кусочка свинца, сплюснутого на леске крепкими ребячьими зубами. В. руках у сына Османа красовался спиннинг, блистающий на солнце лаком, с крепкой дюралевой рукояткой, оглушительно, как автомат, трещавший катушкой. Широко размахнувшись, Алыш забрасывал блесну в самые дальние места, где всегда стояла рыба. Через несколько минут раздавался ликующий крик, над водой взвивалась рыбина и летела прямо в руки Алыша. У ребят на кукане плавали по три–четыре рыбки, возле Алыша вода всплескивалась от добычи. В конце концов ребята, оставив удочки, столпились возле удачливого рыболова, с восхищенной завистью наблюдая, как ловко он управляется со своей новой снастью.
Солтан, увидев эту картину, выругался сквозь зубы. Против Алыша — черноволосого, худощавого, улыбчивого паренька, он ничего не имел, да и не мог иметь.: ведь тот был сыном Сенем! Если бы мальчишка ловил рыбу для себя или для кого–нибудь… Но ловил он ее для отца, Османа!
Дом Османа стоял у подножия горы. Каждый вечер Солтан, вернувшись с работы, вдыхал ненавистный ему запах жареной рыбы и слышал внизу под собой веселый голос, восклицавший всегда одно и то же:
— Ах, сынок, опять ты отца балуешь. Ничего мне не надо — была бы жареная рыбка… Прямо слюнки текут. Ого, какая огромная, на всю сковородку. Что бы я без тебя, сынок, делал?