Первые гадости
Шрифт:
На пятый день пребывания сына эпохи в Куросмыслове объявился Ерофей Юрьевич. Истратив много сил на бессмысленные поиски, Чищенный под занавес дня наткнулся на Куросмысловснабсбыт у самой станции, в доме, мимо которого прошел раз десять, посчитав его за подгоревший сарай.
— Рабочий день кончился, — сказала ему косоглазка с косой до пят. Чищенный победно бросил ей письмо с резолюцией: «К немедленному исполнению!»
— Где же я на ночь глядя возьму койко-место? — спросила косоглазка.
Командированный
— Ну, пошли на склад. Там, кажись, раскладушки есть. Центральный куросмысловский склад оказался за железной дорогой.
— Пелагеич, — позвала косоглазка, — оформи гражданина на приход и выдай раскладушку под расписку.
— Давай паспорт, гражданин хороший, — сказал кладовщик.
«Как в гостинице», — ухмыльнулся Чищенный, а Пелагеич вынул из стола приходный ордер, написал: «Ерофей Юрьевич Чищенный — 1 (одна) штука», — и заставил расписаться.
— Зачем? — спросил Чищенный.
— А кто тебя знает. Может, ты ночью товаров на сто тысяч украдешь. «А если украду, а сам останусь?» — подумал Чищенный, но не сказал.
— Вот сюда печать поставьте о прибытии, — сказал он косоглазке вместо того, о чем подумал, передавая командировочное удостоверение, и растянулся до утра на раскладушке.
Перед сном он разработал план: «Завтра возьму у косоглазки письмо в Госснаб об отзыве того идиотского письма и возврате фондов на участников и койко-места, сразу уеду в Москву, оформлю бумаги у Ниродиной и всех освобожу. Жалко, в городской музей не успею сходить и ничего не узнаю об истории и культуре Куросмыслова… А москвичам придется еще разок туда-сюда прокатиться: списать-то их здесь должны. Ну и система! Такая хорошая, правильная, а тут взяла и забарахлила Ни с того ни с сего», — подумал он на сон грядущий…
Утром, переходя железнодорожные пути возле станции, Чищенный неожиданно встретил Аркадия с каким-то капитаном.
— Познакомь меня тоже с той девушкой, — ныл капитан.
— Вы уже знакомы, товарищ Чекрыжников, — отпихивался от его объятий Аркадий.
— Ближе, ближе познакомь.
— Могу на расстояние вытянутой руки, — отшучивался Аркадий. Капитан ответно обижался физиономией, но не сдавался, как красногвардеец.
— Ну дай хоть адресок, — бубнил он.
— Так она в Москве!
— А я тоже съезжу, съезжу, — ныл Чекрыжников. — А может, она тебе самому нравится?
— Что вы, товарищ капитан! Я вас люблю.
Чищенный поздоровался и рассказал земляку, в какой переплет угодила Победа.
— Вы меня успокоили, — сказал Аркадий. — Я всю неделю нервничал.
— Ничего себе! — возмутился Чищенный. — Невинная девушка сидит в клетке, а он успокоился! Хорошо хоть я не такой.
— Выпутается, — сказал Аркадий. — У нее папа есть. А над вами смеяться будут.
И они разошлись.
«Вот это молодежь! — подумал Чищенный гневно. — Почему я все время за них что-нибудь
В дурном настроении пришел он в Куросмысловснабсбыт, и его дурное настроение, как грипп, подхватила косоглазка, когда командно-распорядительным тоном Ерофей Юрьевич задел ее провинциальное самолюбие. Ему бы для начала рассказать, как всю жизнь он мечтал жить на периферии, вдали от смрада московского, собирать грибы под домом и гадить на дворе, войти в душу к косоглазке с объятиями и победить самым дешевым оружием — лестью, он же вместо этого стал указывать, кому что делать, — и получил ответный удар в беззащитную грудь.
«Временно исполняющая обязанности начальника» косоглазка встала, уронив стул, на цыпочки и сказала сухо:
— Мне не поступало указаний о передаче с вами каких-либо писем в Госснаб. Приказано было выделить вам койко-место, вам выделили. Больше я ничего не знаю и ничего подписывать не собираюсь.
«Она подсиживает начальника, она не хочет, чтобы он вернулся, — мелькнула мысль у Ерофея Юрьевича — Ничего, голубушка, не таких обламывали. Ты посмейся надо мной сейчас, а я посмеюсь вечером!»
И Чищенный, сквернословя, с воплями бросился доказывать свою правоту, но как он ни бесился, как ни бесновался, как с опозданием ни умолял на коленях, косоглазка лишь выпихивала его из кабинета и кричала, чтоб не мешал работать. Он лез в окно, она не шутя вызывала милицию. Он звонил из ближайшего автомата, она, не заботясь о зубах, перегрызала провод. Вечером он пришел к ней домой, но получил лишь по шее от мужа, опороченный перед ним как уличный приставала, и полностью сломленный вернулся на раскладушку и хохотал в истерике до полуночи…
Первый обед из сырой капусты и моркови, поделенный с бегемотом, и послеобеденные часы участники проглотили и провели в согласии, хотя мысль о свободе не покидала головы многих. Но к вечеру, когда зоопарк закрылся, когда хозяева доели подачки гостей и, порычав, поквакав, похрюкав, угомонились, московская группа участников, ощущая себя на родине, ревизионистски захотела домой, в простыни. Правда, не все. Простофилу, например, пришлись по душе тюфяк в клетке и очередное ничегонеделанье.
— Жизнь надо прожигать так, — говорил он всем подряд, — чтобы на излете стало мучительно больно за бесцельно прожитые годы и в душе поднялась тоска по горячему камню Гайдара.
Куросмысловцы его активно поддерживали, обожествляя Москву как заграницу, а зоопарк — как фешенебельный курорт для советского туриста. Старец Митрофаныч и Воронья принцесса чувствовали себя в родной тарелке везде и всегда, и, пожалуй, роптали на судьбу и сопротивлялись на словах обстоятельствам только Сени и мать Простофила, потому что Дулемба вообще ничего понять не мог, пока к утру не замерз и от холода не разобрался, а Победа валила все на преследовавшую ее судьбу.