Первые гадости

Бацалев Владимир Викторович

— Мне главное — руки занять, — пожаловался он Аркадию, — тогда и душа не болит.

— А может, у тебя и нет ничего за душой сокровенного? — спросил Аркадий.

— Ну и ладно, — сказал Никита. — Как-нибудь и безо всего проживу в тишине и покое.

— Победу не встречал? — спросил Аркадий.

— А зачем она тебе? — спросил Десятое яйцо. — Мало, что ли, по морде съездила?

— Она нашла во мне человека в виде животного, а я хочу, чтобы во мне нашли человека в виде абстрактного разума. — Аркадий нарочно так заумно сказал, чтобы Десятое яйцо ничего не понял и чтобы

поскорей с ним расстаться.

Но о встрече он рассказал Макару Евграфовичу.

— Все-таки у вас есть общее, — решил глубокий старик. — Один глуп, как индийский фильм, а другой наивен, как герой индийского кинематографа…

Ну, что за бес вселяется в девушек с первой любовью? Казалось бы, жили себе, безукоризненно выполняя распорядок дня, и бац! — влюбились! Забыты «прыгалки», брошен кружок рукоделия, вынянченная кукла задрала ноги под кроватью, остался только ОН — он, который краше киноартиста, сильнее спортсмена-чемпиона и голосистее рок-певца.

Вот и Победа, всегда равнодушная к чужому горю, как могильщик, от пощечин, залепленных Аркадию, совсем потеряла голову: стала доброй, словно детский врач, и, проходя мимо церкви, кормила милостыней нищих. Часто ей мерещился Аркадий, и Победа думала: «Если сейчас не подойдет и не попросит прощения, то это не он». Но не подходил и не просил, но это и был не Аркадий.

А девушки по весне гуляли чистенькие, ухоженные, просто картинки из журнала. Одна Победа шлепала по лужам вся в грязи по уши и бормотала: «Они еще дуры, а я уже всерьез влюблена. Вот что натворил поцелуй Аркадия!»

Но тут ей приснилось, будто она пришла к Аркадию объясняться в любви, а он ее выслушал и сказал: «Иди в задницу!» — «Милый, — ответила во сне Победа, — ради тебя хоть на край света!»

Девушка чувствовала, что сходит с ума от любви, и, спасая саму себя, она переоделась пенсионером-киоскером и села в будке ждать Аркадия, который по утрам покупал газету «Комсомольская правда», чтобы выглядеть лояльным и потому что в школе был заместителем комсомольского секретаря.

— А сдачи я не дам! — сказала Победа утробным голосом, надеясь привлечь внимание Аркадия.

Но задумчивый юноша пробурчал:

— Какие могут быть шутки в товарно-денежных отношениях! — сам взял медь из блюдечка и ушел.

Победа только успела дотронуться до его руки, а потом весь день держала ладонь у глаз и спрашивала:

— Неужели вы, пальчики, трогали Аркадия? В самом деле вы такие счастливые? Ах, вещий сон! Ах, Аркадий, Аркадий! На кого ты меня поменял? Конечно, Сени красивая, как секретарша, зато плоская, как первая пионерка. А я хороша, как самая спящая красавица, а милый мой — как хрустальный гробик, в котором я лежу. И вот из-под меня внаглую какая-то секретарша-пионерка среди бела дня стянула гроб! Тут любая заголосит и пощечин надает!

По любовной тоске она сблизилась с Десятым яйцом и приходила к нему дергать гвозди. Десятое яйцо, стуча молотком, тосковал по девушке со стальными зубами, а Победа, орудуя гвоздодером, — по Аркадию. Приходившие Простофил и Леня угощали их портвейном и сигаретами, а потом по очереди гладили беспомощную

Победу, утешая: Леня гладил по голове, а Простофил — по бедрам. Они обещали спасти Победу, помирив с Аркадием, и спасти Трофима, разлучив с Сени, но ничего не делали, потому что только думали, как бы выгнать лишних из комнаты, лечь с беспомощной Победой в постель и не заработать гвоздодером по голове.

Василий же Панкратьевич Чугунов в это время пробавлялся тем, что инкогнито посылал в журналы в рубрику «Полезные советы» записки типа: «Если вы сварили холодец, а в доме нет судков, возьмите хорошо промытые фотованночки и разлейте в них полуфабрикат». Но воспитанием детей Чугунов на досуге не пробавлялся. Только, когда гудели канализационные трубы чересчур громко, переваривая новую порцию фекала, он требовал у Трофима выключить магнитофон.

Не дремавшая же мать подошла к Чугунову сзади и сказала:

— Конечно, чем больше грязи, тем легче жить. Но не в нашем доме!

— Что-то случилось? — спросил Василий Панкратьевич, приканчивая «полезную» записку такого содержания: «Чтобы жареное блюдо получилось равномерно соленым, следует сначала насыпать соль на сковородку, а затем уже бить яйца».

— У него дети с ума посходили! Шляются черт-те где и черт-те с кем!.. — И тут же она вспомнила Чугунову все его воспитательные огрехи и недоработки, начинавшиеся с того, как пятилетний Трофим закричал:

«Папа, мама, к нам пришла пьяная Снегурочка!»

Тогда Василий Панкратьевич забрал в райкоме комсомола письмо немецкой девушки, которая мечтала переписываться с советским мальчиком, и отдал сыну. Послушный Трофим тут же настрочил ей всякую интернациональную ерунду: «Посылаю свою фотографию пострашней, чтобы при встрече сильнее понравиться… Читаешь ли ты поэта, который у нас Гейнрих Гейне, а у вас Хайнрих Хайне?.. в школе говорят, что Гитлер сжигал его книги и плясал от радости… Ответь также, есть ли у вас магазины, а если нет, то где вы тратите деньги?..» Но Сени отняла у Трофима конверт и обвинила в измене. Поэтому немецкую девушку пришлось подарить Лене, который дописал про «пришли жевачки» и отправил. Через пару дней на улице к Лене подошел строгий дядя, помахал письмом и спросил:

— Тебе что, русских девок не хватает?

— Я не знаю, — ответил Леня.

— Если повторится — отправлю в Иваново, — сказал дядя и ушел с попутной толпой.

А вот к Победе Василий Панкратьевич отнесся как настоящий отец. Он решил ее выдать замуж и с глаз долой. Жребий жениха угодил в сына эпохи Андрея Червивина, в двадцать один год уже заведующего отделом спортивной работы в райкоме комсомола. И, что самое удивительное, с головой у Червивина вроде был полный порядок. Правда, выглядел сын эпохи так, что рука сама собой тянулась в карман, чтобы утереть ему нос, да еще он был косоглаз, как сто китайцев, но Василий Панкратьевич смотрел не на внешность, а в перспективу. Итак, Андрей стал появляться в богатом доме Чугуновых, водить Победу в бассейн, на корт и на заседания райкома, рассказывая повсюду, как в Африке на него напал бегемот, но после хука с левой («Вот такого!») позорно удрал в джунгли.