Первомост
Шрифт:
– Ого, - сказал удивленно Стрижак, - да тут и не пикнешь...
Воевода молился в часовенке перед иконой святого Николая, стоя на коленях и шевеля губами. Шморгайлик терпеливо ждал во дворе с лошадьми, все Мостище знало, что в это время Воевода молится святому Николаю, их защитнику и спасителю, это относилось к высоким таинствам, в которые простому человеку проникнуть было не дано.
А Воевода стоял перед иконой и шевелил губами. Пускай святой думает, что он молвит какие-то слова. Воевода в это время думал о своем. Ибо что такое молитва? Не в словах ведь она,
Но Штим не побоялся нарушить молитву, он подал знак своим подручным, и те втолкнули Стрижака в часовенку, еще и сами притащились туда с немытыми харями и встали на пороге, стараясь хотя бы чуточку спрятаться за Штимом, который смело объяснил Воеводе, что они привели сюда бродягу, который жрал и пил в корчме Воеводы, а платить не хочет.
Воевода некоторое время молчал. С суровым осуждением смотрел на изодранную обувь Стрижака, на грязные его пальцы, выглядывавшие сквозь дыры.
Как посмели помешать ему, Воеводе?
Но Стрижака не обескуражил этот молчаливый взгляд. Бродяга весело пошевелил пальцами ног, сказал с ленивым презрением:
– Только голодранцы могут иметь веру чистую и незамутненную. Богатый же безнадежно погрязает в богатстве, а владыка - в силе.
С подобной наглостью Мостовику еще не приходилось сталкиваться. Он взглянул на ободранного бродягу скорее с любопытством, чем гневно.
– Он ел у меня, - снова пожаловался Штим.
– Крест показывал, а платить не хочет.
– Захочешь жрать, не то что крест - бога заново выдумаешь! засмеялся Стрижак.
– Тут все платят, - сказал Воевода.
– А ежели я не хочу?
– Не хочешь, как хочешь. Тогда все будет по обыкновению.
– А какое же обыкновение?
– Обычай древний. У нас все по обычаю, и никто не может его нарушить. Я тоже не имею ни силы, ни власти для этого.
Воевода словно бы оправдывался перед этим наглецом, и корчмарь удивился такой добросердечности Мостовика, совершенно неожиданной и необъяснимой.
– Потому-то лучше уж тебе заплатить, - посоветовал Мостовик.
– Да что, - беззаботно воскликнул Стрижак, - как говорил святой Николай: "Питие грех, а платитие - грех еще больший!"
– Откуда ведомо тебе, будто святой Николай говорил такое?
– Воевода прикинулся теперь человеком, которому тоже известны эти слова святого, да и не только эти.
– А как же мне не знать, ежели я с Николаем встречался!
– воскликнул Стрижак.
– Сколько же раз?
– Воевода уже издевался, и это было грозным предзнаменованием, но Стрижак этого не ведал.
– Многажды!
– не мигнув глазом, выпалил он.
– А ежели врешь?
– Николай сказал: "Не ври без нужды, а нужда и сама вранье найдет".
Он думал, наверное, что запутанными словесами собьет Воеводу с толку, но не таким был Мостовик.
– Святой жил давно. Много веков назад, - сурово напомнил он.
– А это как считать, и как смотреть, и о каком Николае речь вести, не унимался Стрижак.
– То есть
– Мостовик уже помимо своей воли втянулся в эту глупую перебранку, и, видно, сам почувствовал, что это наносит ему ущерб.
– Каждый молвит про свое, а нужно как?
– Стрижак поднял вверх палец.
– Как сказано в Псалтыре: "Положиша на небо уста свои, и язык пройдет по земле". О каком Николае здесь молвится? О Николае-чудотворце, - "правило веры и образ кротости", - который начал свое святительство в лета царей Диоклетиана и Максимиана - мучителей, а на Никейском соборе, созванном великим царем Константином, много тщания и великую ревность о благочестии показал и сотворил многая чудеса. Хотя перед этим правомерно можно было бы сказать и о Николае-архимандрите Сионского монастыря, муже святом вельми, которому Николай-чудотворец доводился племянником. Или, быть может, о Николае Пинарском, с той самой земли, именуемой Ликия, что и Николай-чудотворец, и тоже святом, ибо ходил в Иерусалим и двери храма сами перед ним открывались? А еще был отец Николай Дамаскин, друг Ирода иудейского и римского Августа, - может, язычник, а может, и христианин? Кто же об этом ведает?
Могли бы мы повести речь и о святых римских папах Николае Первом и Николае Втором. В особенности же Николай Первый, славный вельми тщанием о вере, рекомый "божий атлет", прослышал об отцах наших Кирилле и Мефодии, вытребовал их в Рим, и они пошли туда, но не застали Николая, ибо душа его уже вознеслась на небо.
Или мог бы ты, Воевода, иметь в виду уже и вовсе близкого Николая Святошу, князя черниговского, который прославился в Печерской обители своими деяниями богоугодными?
А раз я знаю про всех Николаев, так что? Встречался с ними или нет?
– Чем докажешь, что встречался?
– Для Воеводы, казалось, было не так важно разоблачить пройдоху, как надеялся он, что Стрижак сумеет разоблачить себя и докажет, быть может, не так самому Воеводе, как другим, чтобы узнали об этом в дальнейшем все мостищане; это намерение Мостовика было еще скрыто очень глубоко. Он скрывал его даже от самого себя, никто не догадывался о намерениях Воеводы, не догадывался и Стрижак, который молол языком только потому, что умел это делать легко и, судя по всему, привычно.
– Чем докажу!
– чуть ли не пренебрежительно взглянул он на Мостовика.
– А хотя бы тем, что знаю все слова святого Николая. А где слова - там и дела. Вот этот человек упрекает меня куском хлеба, а разве не сказано: "Отверзая, отверзи руци твои убогому, да не возопиет на тебя к богу". И пророк Даниил Навуходоносору речет: "Тем же это, царю, пускай будет по душе тебе мой совет: искупи грехи твои милосердием к бедным; вот чем может продлиться спокойствие твое!" Давид же в Псалмах речет: "Счастлив, кто печется об убогих! В день несчастья спасет его господь". Иов же речет: "Приклони ухо свое к нищему, ибо кто дает нищему, не обеднеет". Апостол же Павел: "Кто сеет скупо, скупо и жать будет; а кто сеет щедро, тот щедро и жать будет".