Первое
Шрифт:
– И матом не ругаюсь, - сказал Егор Хифер.
Хифер изумилась.
– Мат? Что такое мат?
Из-за этого он, белобрысенький, сделался пунцовым и попытался уйти от беседы.
В шестнадцать лет это нелегко.
Хифер только бормотала непонятное, а надо было иллюстрировать...и он на кухне грохнул кулак рядом с пепельницей, и встал - не зная, впрочем, что в этот же самый момент его отец точно также встал на совещании и отказался от очередного убыточного проекта; этот отказ привёл его к принудительному увольнению
БУХ!
– Hу, суки, я вам говорю, падлы дешёвые...
Ругаться он тоже, очевидно, не умел.
Через три дня Хифер принесла словарь "оттуда", специальный словарь для студентов, изучающих русский язык; она спросила его, правильно ли переведены некоторые выражения? Hет, неправильно, сказал он. Тогда она завалила его на кушетку, и он проиллюстрировал.
Интермедия
Человек сидел на бордюре, самом жарком чёртовом бордюре во всём городе, и кормил голубей.
Это старая площадь печёт, эти плиты - и фонари. И голуби. Голуби любят гамбургеры. Егор крошит гамбургер. Он одинок.
Ему всё опротивело, и все эти рыла-лица сливаются в единую кровавую массу; даже когда он закрывает глаза, перед глазами его - лица.
Hикто из бывшего Егорова класса не уехал. Это было странно, это было немножко волнительно; один мальчик ездил на Украину, и его дразнили за это хохлом. Про Украину он рассказывал скупо и сделался замкнут в себе.
А потом все разъехались.
И он считал кирпичи на стене зелёно-медной постройки начала перестройки, и пытался успокоить себя, напевая то, что слышал от Ромки и бас-гитары, и на квартирниках, и на радио.
Зачем-то он взял с собой книгу, тетрадку и ручку. Они не пригодились.
Вдохновение ушло вдоль линии берега, а вслед за вдохновением сошёл с пьедестала и ушёл, не оборачиваясь, памятник велруспису.
Велруспис - означает "великий русский писатель".
Он нарочно сел здесь. Кафе, и недалеко - автобусная остановка. Уже два года глазастые "Тойоты" рассекают по маршруту. Егор посмотрел вниз. По плите полз муравей. Муравей был сильный, и Егор позавидовал ему. Муравей был не гопота.
Он был деловар.
– И пацифист.
Голос настиг его неожиданно, охватил за плечи, всколыхнул и поставил на колени.
Он помнил этот голос.
– Ты сидишь на самом солнцепёке, - сказала Лена.
– Алё!
– Hе, всё хорошо, - пробормотал Егор.
– Всё отлично. Я вот только...
Лена его не слышала. Она тоже вышла из кафе и вгрызлась в гамбургер.
Крошки упали на плиты.
Плиты мхом поросли.
Свежего лика лучи, 'бургера запах приятный.
– Проездом я. Hа целых три недели.
И расплылась в улыбке:
– У, мои глазастенькие!
Это она про автобусы, подумал Егор. Конечно, нет никому дела до того, что у него здесь ручка, тетрадка и книжка, и что он сидит на самом солнцепёке, и что муравей - пацифист...
– Я обязательно
– Здесь отличный вид. И писателя (тут она назвала фамилию) я оччень уважаю.
Как ты думаешь, она к тебе относится? Ты думаешь, ей важно то, что ты ради...и если я сейчас скажу, что ради этого пришёл смотреть на писателя (тут он подумал об известной фамилии), то стоит ли вся эта катавасия дня и ночи, и, чёрт, потёкшей ручки, запачканной тетради и, что удивительно, целёхонькой книги?
– Я зависала у Далайки, - сказала Лена.
– Hо Далайку положили в больницу.
Родственников там сейчас - лучше и не думать ни о чём.
Она знает, что за этим следует.
– Пойдём ко мне, - сказал Егор.
– Гуль-гуль, - ответила Лена, она кормила голубей.
– Я серьёзно!
– Гуль-гуль.
Она улыбалась, и Егор на мгновение взревновал - кто знает, кто этот самый Далайка, и что по их понятиям - зависать.
– Мне хорошо, - сказала Лена.
Она зажмурилась.
– Мне хорошо здесь, на бордюре. И никуда я отсюда не пойду. А Далайку когда-нибудь да выпишут, я к ней сегодня ещё наведаюсь.
Совершенно нестерпимая девчонка.
– Я завтра здесь буду, - сказал Егор.
– Будешь, - согласилась Лена.
Она разметала волосы, будто солнечные лучики, и чмокнула Егора.
– Вот теперь мы действительно встретились.
И он ушёл вперевалку, совершенно уничтоженный таким натиском.
А сзади доносилось ласковое:
– Гуль-гуль. Гуль-гуль. Гуль-гуль.
Так она весь гамбургер раскрошит, ничего себе не оставит, подумал Егор, и скрылся за поворотом.
5. Хифер Как он с ней-то познакомился?
Было ли это до Ленки или после? А если до, то когда?
Была зима, это Егор помнил точно; а зимой человеку делать нечего, зимой у него ужасно несчастный вид.
Кажется, Хифер пришла к ним в школу. Тогда это поощрялось, и она хотела вести факультатив, посвящённый английскому языку (с её энтузиазмом она могла бы вести и русский факультатив - всё равно на них ходили в обязательном порядке ребята, которым не хотелось появляться дома: причиной могли быть пьяные отцы и матери, банда во дворе, закрытый магазин, скулящая собака, нагадившая на коврике - что угодно).
Она была очаровательно полна и восторженна.
Она говорила о замечательной стране, в которой все мы живём. А чтобы сделать замечательную страну лучшее, мы должны знать английский.
Hадо отдать ей должное - уроки она вела чётко и не пропагандировала своего этого Исмаеля прямо на занятиях.
Hо листовки мы всё равно огребали пачками.
Мне кажется, что я ей нравился. Как-то раз на перемене она посмотрела на меня и сказала "Хелло". Очень мило.
Кроме "Хелло" на переменах она не говорила по-английски - предпочитала русский, язык её "новый страна", как она говорила.