Первое грехопадение
Шрифт:
Я всегда удивлялся этим ситуациям и никогда не понимал, как они вообще могут возникать. Идёшь по дороге, навстречу движется человек, вы всё ближе друг к другу. И вот, когда между вами остаётся каких-нибудь два метра, возникает что-то странное: какая-то мёртвая зона — положение, когда уже невозможно разойтись. Ты делаешь шаг вправо, но и он поворачивает туда же; ты шагаешь влево, и в ту же секунду твой визави совершает движение в эту же сторону. Если идти прямо, то и он будет двигаться так же. Удачное разрешение — если вдруг в самый последний момент кто-то из вас двоих всё же поймёт замысел другого и двинется в противоположную сторону. Неудачное — вы столкнётесь. Моя мёртвая зона закончилась неудачей.
У меня было ужасно скверное настроение. Я не выспался, тучка невесёлых мыслей набежала поутру, во всём
Он отшвырнул меня плечом в сторону, матюгнулся и зашагал дальше. Да, зашагал, ему и сейчас было не до меня, он торопился. Я бы мог спокойно продолжить свой путь, благополучно добраться до института, отсидеть положенные занятия и пойти домой. Но не тут-то было: я завёлся. На меня нашла такая злость, такая ярость, какая находила нечасто. Развернувшись вслед уходящему парню, я заорал:
— Ты охамел что ли, чмо!?
— Что? — остановился он.
— Широким стал!? — кипела во мне ярость. — Жить — насрать!?
— Ни хера себе! — вымолвил он удивлённо, и я увидел, как сжимаются его кулаки, на лбу складываются борозды, а глаза вылезают из орбит.
Он сразу же врезал мне. Удар был хорош, но вреда мне причинил немного. Зато вызвал новую вспышку ярости — я отбросил свой пакет с учебниками и нанёс ответный удар. Довольно неплохой.
Он был ниже меня ростом, но зато в два раза шире. Мы дрались недолго и он, конечно же, сделал меня. Иного исхода и быть не могло. За свою жизнь драться мне приходилось немало и драться я не боялся. Одно только плохо — я как правило оказывался битым. Оказался и на этот раз. С весьма печальными для себя последствиями. У охламона этого была на руке печатка — он расковеркал ею всё моё лицо. Поначалу, впрочем, я держался неплохо — пустил ему кровушку. Но чем дальше, тем сильнее я сдавал — пропускал всё больше ударов, сам же почти не отвечал. В конце концов он так удачно двинул мне, что весь белый свет поплыл у меня перед взором. Я сумел удержаться на ногах — пошатываясь, отковылял в сторону, присел на сугроб и, зачерпнув ладонью заледенелый снег, погрузил в него лицо. Драться я больше не мог. Парняга тоже понял это. Зашвырнув на прощание мой пакет на обочину — прямо в снег и грязь — он продолжил свой путь.
Я сидел на снегу и останавливал кровотечение. Лица своего я не видел, но чувствовал — оно распухло. Левый глаз почти закрылся, губы были разбиты. А по дороге шли студенты — опаздывающие, торопящиеся. Они шли всё время, пока длилась драка. Сторонились нас, обходили, косились. Теперь они смотрели на меня — идиота с разбитой харей, который сидел в сугробе и тупо оглядывался по сторонам.
Вообще же моё душевное состояние было не такое уж и плохое. Не на самом дне отчаяния находился я, нет. У меня бывали моменты погружений на это дно, я знал, что это такое. Сейчас было не то. Конечно, я был повержен, но не уничтожен. Какая-то доля оптимизма гнездилась ещё во мне, я даже не потерял способность улыбаться — хоть выходили и не улыбки, а оскалы какие-то.
Остановив кое-как кровотечение, я тяжело поднялся, слазил за своим пакетом и, вывозившись как свинья в снегу и грязи, побрёл домой. Ни о каком институте речи уже не шло.
Лишь через час добрался я до дома. Идти было совсем тяжко. Болела голова, почва ускользала из-под ног и кроме всего прочего меня тянуло поблевать. Вероятно я получил сотрясение мозга. Это было скверно, но самым скверным оказалось то, что я потерял во время драки
Хозяйка возилась на кухне, когда я заявился на пороге. Разумеется, она вылезла в коридор с расспросами. Скрывая, насколько возможно, лицо, я проскользнул в ванную, пробурчав в ответ что-то насчёт болезни преподавателей. Получилось это неубедительно: губы были разбиты и слова складывались нетвёрдые, как у пьяного. Антонина, должно быть, поняла всё, что можно было понять, но с вопросами больше не лезла, за что ей спасибо.
В ванной я наконец увидел своё отражение. Увидел и охнул: вместо лица красовалась вздутая покорёженная масса, в которой угадывались два заплывших глаза. Нос явственно искривился вправо, от губ остались лишь пятна, ну и многочисленные кровоточащие надрезы на тёмно-алом фоне довершали живописную картину. С носом, как потом выяснилось, было действительно что-то серьёзное — внутри, в глубине ноздрей, жилибилась некая субстанция, и это явно были не сопли. Я сморкался, тужился, ещё немного — и мозги бы высморкал наружу, но жилибищееся вещество так и не вылезло. Я умылся, а было это весьма болезненно — каждое прикосновение к лицу заставляло меня морщиться — почистил кое-как одежду, а затем пробрался в свою комнату, закрылся и повалился наконец-то на кровать.
Лежать иначе как на спине не было возможности. Но это уже не имело значения, главное — что я мог наконец растянуться на кровати, под тёплым одеялом, на мягкой подушке — растянуться и унестись от всех этих институтов, драк и тому подобного. Засыпать долго не пришлось: после нервного потрясения организм сам, беспрекословно, отключился.
Сон мой был словно некий провал куда-то вовне. Что-то снилось вроде, но что — вспомнить я потом не смог. Сквозь сон я слышал, что приходила Катька. Они о чём-то разговаривали с хозяйкой, а потом она ушла. Должно быть Антонина просто не пустила её ко мне. И правильно… Проснулся я уже вечером, часа за полтора до смены, и пробуждение моё было словно воскрешением каким-то: будто из царства тьмы и пустоты возвратился я в реальность — такие были ощущения. Мне понадобилось минут двадцать, чтобы придти в себя. Я поднялся с кровати, нетвёрдой походкой добрёл до туалета, сполоснулся и двинулся на кухню подкрепиться. На рожу свою я тоже налюбовался. Была она совсем плоха сейчас: чётко обозначились все фингалы, а было их немало, так что преобладающим цветом лица стал теперь фиолетовый. Я отметил про себя, что про институт придётся на несколько дней забыть. Сложнее было с работой: заменить меня некому, так что выходить надо было обязательно.
Я поел наконец. Это было непросто — своим расковерканным ртом я мог жевать лишь очень-очень медленно, да и то морщась от боли. Чай же выпить мне так и не удалось — разбитые губы не позволили. До смены времени почти не оставалось — я стал одеваться. Антонина всё это время делала вид, что меня не замечает, хоть и бросала иногда алчные взгляды в мою сторону. Но молчала, и это мне нравилось. Она была деликатной женщиной.
— А господи! — всплеснула руками вахтёрша, завидев меня. — Что с тобой, Виктор?
— А-а-а… — отмахнулся я.
Она принялась качать головой, цокать языком, а потом сказала мне:
— Бедненький ты бедненький…
Я от этого чуть не завёлся. Да что там, завёлся, только сдержался. Уходя, она одарила меня таким жалостливым взглядом, что захотелось догнать её и обматерить.
А народа в школе было немало. Чуть ли не во всех классах шли родительские собрания, они постепенно заканчивались и учителя, родители проходили мимо моей вахтёрской будки, смотрели на меня, а я, с живописнейшей своей мордой, отвечал на их взгляды своим — презрительно-наглым. Учителя сдавали мне ключи: испуганно поздоровавшись, клали их на стол и, смущённые моей внешностью, уходили, так же настороженно прощаясь. В школе находилась и вся администрация: директор, завучи. От директора мне удалось закрыться газеткой, а вот от одной из завучей, Светланы Александровны, мне укрыться не удалось. Она была обаятельной такой женщиной и в некотором роде покровительствовала мне: заводила разговоры, интересовалась учёбой, личной жизнью. Вот и сейчас, обнаружив меня в интереснейшем состоянии, она начала: