Первое грехопадение
Шрифт:
Лишь двенадцать отмерены. Здесь тихо, уютно и внешние буйства не ведомы. По причине несоответствия продольные линии обрываются на десятой секунде. Концы опалены, расплавлены. Вокруг дёготь. Чернота, в неё погружаешь пальцы, слизь податлива и не липнет. Рассечения сверху вниз — должно быть мечи тяжелы, трепещущие руки поднимали их, замахи высоки и сила вкладывалась немалая. Искры, свечение. Что сзади, когда в зрачках лишь огонь? Лишь биение пламени, неистовое и мятежное? Против. Против и злорадствует. Пентаграммы начертаны, знаки взывают с небес, переходы тонки, низки, но не переступить. Здешние плоды ядовиты: надкуси, сок течёт по губам,
Он уже пьян. Бормочет:
— Силы хватало, я не из тех, кто настолько слаб. Но она всегда вела и на другие роли не соглашалась. Что же, я не противился. Завлекала, чаровала. Устоять невозможно. Скрутит, сметёт, лучше подчиниться.
Некая задумчивость опускается на меня. Я уже не так щедр на положительные эмоции, но и отрицательным не даю проявляться. Его не слушаю почти.
— Я совсем не жалею, — говорит он. — Не пойми меня превратно, я ни о чём не жалею. Да, она дорога мне, да, грудь до сих пор сжимается при звуках её имени, но жалости нет. Это хорошо, это естественно, что всё рано или поздно заканчивается. Я даже рад, что закончилась и она, лишь грущу в минуты слабости, но в целом — рад. Я выпил её до дна, отшвырнул бокал в сторону и он разбился. Я счастлив, я по-настоящему счастлив.
Я поднимаюсь и делаю несколько шагов. Потом направляюсь в обратную сторону.
— Она — лишь дымка, лишь облачко. Оно всегда над головой, куда ни ступи, порой орошает дождём, порой градом, но большую часть времени мило и светло. Оно приятно.
Да, да, да, приходит ко мне объяснение. Динамика вниз и вниз постоянно. Никаких отклонений, поступательным движением в отмеренные промежутки времени. И фиксировать, ежесекундно фиксировать.
— Нет-нет, — хохочет он. — Нет, нет, и ещё раз нет. Роза Блюменталь бессмертна! Роза Блюменталь вечна! Роза Блюменталь будет всегда, потому что она — иное!
В ОЖИДАНИИ ПОТОМСТВА
Старуха просиживала на скамейке у подъезда дни напролёт и всякий раз, когда Света с Игорем проходили мимо, одаривала их широкой улыбкой своего беззубого рта.
— Здравствуйте, — сухо кивали они ей.
Старуха улыбалась ещё шире, и губы её приходили в движение, шепча какие-то слова. Слышно их не было.
— Я почему-то так боюсь её, — говорила Светлана мужу. — Как она улыбнётся, у меня сразу сердце сжимается.
— А ты не смотри на неё, — советовал Игорь.
— Да как не посмотришь, если здороваешься?
Не смотреть на неё было действительно
— Здравствуйте, — приветствовали они старуху в другой раз.
Та улыбалась им и шлёпала губами.
— Она здоровается ли вообще? — недоумевала Светлана. — Проклятия, может, шепчет.
— Да ладно ты тоже, — говорил Игорь. — Она и слов-то не помнит, какие проклятия?
— Лучше б она дома сидела.
— Здравствуйте, — кивали они бабушке снова.
Широкая улыбка всё так же светилась на старушечьем лице.
— Ужас, ужас, — бормотала Светлана. — Вот спроси меня кто-нибудь: как должно выглядеть зло, и я отвечу — вот как эта старуха.
— Не обращай на неё внимание, — бросал Игорь. — Что ты так непросто воспринимаешь всё?
— Лучше б она умерла, — отвечала ему жена.
Слова порой способны изменять действительность.
— Умерла твоя бабушка, — сказал как-то раз супруге Игорь.
— Умерла?
— Угу. Вон хоронят её.
Света подбежала к окну. Возле подъезда стояли люди, невдалеке — обшарпанный автобус. Людей было немного, но грусть, изображаемая ими, была огромной. Старуху как раз выносили.
— Сейчас её душа, — сказал Игорь, присоединяясь к жене, — витает, должно быть, над нашим домом. Взирает на всех сверху и выбирает, в кого бы вселиться. В новорождённого должна…
Ночью он проснулся оттого, что жена плакала.
— Ты чего?
Слёзы бежали по её щекам, она судорожно всхлипывала, дрожала вся.
— Что с тобой?
— Я беременна…
— Ого! Так это слёзы радости? Грустные они у тебя какие-то.
— Как ты не понимаешь! — заламывала она руки. — Ведь та мёртвая старуха — она теперь во мне!
— Ну что ты, что ты! Я просто шутил.
— Нет, нет, ты был прав. Она — во мне, я это чувствую. Она сидит сейчас в моём животе и смотрит на меня. А глаза у неё красные, злые — мне страшно…
Кое-как в ту ночь они всё же заснули.
— Иногда она шевелится, — говорила Света мужу. — Болезненно так, с урчанием.
— Ребёнок ещё не может шевелиться, — отвечал Игорь.
— Это не ребёнок, это — старуха!
Он лишь горестно вздыхал.
— Она разгрызает себе нору. Впивается зубами в мясо, вырывает клочья, а потом отплёвывает их в сторону. Нора уже совсем большая.
— Света, так нельзя, — говорил ей Игорь. — Тебе всё это только кажется.
— Нет, она во мне. Просто ты не знаешь, что это такое, не понимаешь, как это — носить в себе старуху.
С каждым днём ей делалось всё хуже. Лицо стало бледным, с каким-то синеватым отливом, под глазами набухли мешки. Она перестала следить за собой — не причёсывалась, не красилась. Куталась всё время в старую кофту, но всё равно мёрзла.
— Как же холодно! — бросала она нервно.
— Батареи вовсю калят, — отвечал Игорь.
— Это всё из-за старухи. Она пробралась к моему источнику молодости и теперь высасывает из меня жизнь… Должно быть скоро я совсем замёрзну.
— Света! — в отчаянии взывал к ней Игорь. — Давай сходим к врачу! Надо что-то делать, а то ты себя чёрт знает до чего доведёшь.
— Не надо, не надо врачей. Пусть я умру без их помощи.
Муж держался стойко. Не скандалил, не исчезал на недели. Был терпелив и нежен. Но жена угасала.
— Какая красивая луна! — стоя у окна, говорила она задумчиво. — Полная, красивая луна. Когда полнолуние, мне немного полегче. Старуха затихает и становится почти не больно — должно быть она тоже любуется луной.