Первое грехопадение
Шрифт:
— Такк… Она ведь не чета нам. Благородная какая-то. И родственников кучу прописала. Живёт одна. Я с ребёнком вот в одной комнате, а она в двух.
— Несправедливо! — возмущался дядя Витя.
— Несправедливо, конечно! Только докажи, попробуй.
— Ты, Серёга, как-нибудь придуши соседку, — ржал дядя Витя. — Петельку на неё накинь, и всё. Или масло пролей в коридоре. Она ёбнется и сдохнет. У вас трёхкомнатная тогда будет.
Серёжа клал голову на подушку. Закрывал глаза.
— Спать хочешь? — спрашивала мамка. — Ну давай, раздену тебя. Уложу. К стене, к стене поворачивайся.
— Ты, Серёга, лучше бы бабу завёл. А то с роботом — это, блядь, гомосексуализм какой-то, — трясся от смеха дядя Витя.
— Что ты городишь!? — возмущалась мамка. Но тоже смеялась.
Чуть позже они сношались. На диване — он стоял у противоположной стены. Дядя Витя пыхтел и матерился, а мамка стонала и тоже материлась.
«Однажды, — думал Серёжа, — я возьму топор и зарублю вас всех. Буду кидать куски мяса с балкона, а собаки будут вгрызаться в них и рвать зубами. Потому что я ненавижу вас, твари!»
СТЕНЫ
Первая
Кто-то мучительно и страшно стонет. Женщина замирает от ужаса, оглядывается по сторонам — звук доносится отовсюду, она не в силах определить его источник. Она осторожно крадётся к кухне, лицо её напряжено, глаза широко открыты, а движения скованы и нервны. Она не смеет вздохнуть — ей страшно. Сквозь декоративное стекло кухонной двери ничего не видно. Женщина дотрагивается до него рукой и толкает. Дверь бесшумно отворяется, скользит и, достигнув стены, гулко стукается об неё ручкой. Женщина вздрагивает. Лихорадочно шарит глазами по кухне — там никого нет. Стон возникает вновь — на этот раз ей кажется, что он идёт из ванной. Сделав несколько осторожных шагов, женщина подходит к ней и останавливается в нерешительности. Стон всё так же страшен и как-то особенно душераздирающ: она протягивает руку к щеколде, отбрасывает её и распахивает дверь. Мгновением раньше стон обрывается и взору женщины предстаёт обычная картина — ванная комната с голубым кафелем. Она чиста и опрятна. Она успокоила бы её в другой день, в иной ситуации, но не сейчас — сейчас она навеивает тревогу. Стон же, исчезнувший было, доносится теперь из зала. Женщина бросается туда, в коридоре останавливается и осматривает комнату. Здесь никого нет, но стон — он идёт из шкафа, старого шкафа, что стоит в углу. Женщина бледна, на лице её пот; она делает всё же эти шаги… Стон же неистовствует. Он то переходит на хрип, то вдруг становится чистым звоном — и яростное отчаяние слышится в нём, и пугающая запредельность. Женщина приближается к шкафу вплотную, но ей плохо: дрожь сотрясает всё тело, бешено стучит сердце, а в груди злорадствует страх — ещё мгновение, ещё миг, и можно умереть от его жуткой тяжести. Распахнуть створки шкафа уже нет сил; женщина поднимает руки и затыкает ими уши. «Нет, — шепчет она, — нет. Это слишком страшно!..»
И прогоняет фантазию прочь.
На душе было тяжко — женщина села на тахту, горестно вздохнула. Поджала ноги, подперла голову ладонью. В квартире было тихо, за окнами — тоже, и привычные звуки улицы не доносились сквозь распахнутую форточку. Напряжение спало, женщина расслабилась. Даже улыбнулась чему-то. Странны они, эти неожиданные улыбки женщин. Странны и притягательны.
Она решила развеяться, забыться — для того взяла со стола книгу. Открыла её по закладке и погрузилась в чтение. Книга была старой, потрёпанной, страницы не держались в переплёте и то и дело норовили выпасть. Обложка потрескалась, истёрлась, уголки её обломились когда-то, название не прочитывалось. Трудно сказать, что это была за книга, но женщина читала её увлечённо — хоть увлечение это длилось и недолго. Новая фантазия прервала его, и руки сами собой отложили фолиант в сторону.
Она представила себе ребёнка. Своего собственного ли, чужого — не знала и сама. Она часто представляла его себе и всегда с особым чувством, с особой нежностью. Возможно, что о ребёнке было написано и в книге.
Вот он лежит в кроватке, маленький, сморщенный. Щурится, вертит головой, издаёт невнятные звуки. Женщина берёт его на руки и качает. Из стороны в сторону, вверх-вниз — и так высоко, что он словно взлетает. Она не отпускает его конечно, пальцы её крепки и упруги — она бережно поддерживает его своими тёплыми ладонями. Она весела, она улыбается, порой смеётся даже. Она целует его, нежно-нежно, прижимает к груди, целует опять. Потом присаживается на стул. Малыш тянет к ней ручонки, женщина обнажает грудь и даёт ему её. Карапуз втягивает в ротик сосок и, причмокивая, пьёт молоко. Женщина глядит на него и улыбается — улыбка сама, непроизвольно, появляется на губах. Улыбка эта лучезарна и счастлива. Вдруг она морщится — малыш укусил её режущимися зубками. С ласковой укоризной смотрит она на ребёнка, но тот кусает её снова и на этот раз больней. «Ах ты негодник!» — всё ещё добродушно журит его женщина. Пытается отнять человечка от груди, но тот не даётся, кусает её снова — так больно, что женщина вскрикивает. Малыш же больше не разжимает челюсти — он смотрит своими умными глазёнками на женщину, будто понимая всё, и впивается, впивается. Женщина кричит. Она пытается оттащить от себя ребёнка, но тот держится крепко. Она вскакивает со стула, лицо её искажено болью, и вся нежность к ребёнку исчезла — лишь ненависть бушует в ней. Она тянет его от себя, от этого делается ещё больней, и женщина орёт во всё горло. Наконец она отшвыривает ребёнка в сторону и зажимает ладонями грудь. Из неё вырван клок мяса и яростно сочится кровь. Женщина падает на тахту… и прекращает эту фантазию.
Горько усмехнувшись, она спрятала грудь и привела себя в порядок. Задумчиво уставилась в потолок. Иногда она дотрагивалась рукой до ковра, что висел на стене, и повторяла её движениями его узоры. Казалось даже, что можно сделать их запутанней и интересней.
Она жила очень просто, эта женщина. Квартира её была небольшой, но ей одной хватало с избытком. Вещей в зале было немного, но он не казался от этого неуютным — наоборот, была в расстановке этих обычных предметов обихода своя собственная логика, свой особый смысл, от которого веяло умиротворением и лёгкой, но приятной грустью. Старая тахта, на которой всегда лежало клетчатое покрывало; умеренной и неброской окраски ковёр, висевший над ней; круглый стол посередине с накрахмаленной салфеткой и вазой с искусственными цветами; платяной шкаф, потерявший
Женщина задремала и поэтому мысли её принялись бродить по закоулкам сознания с особенной непоследовательностью и хаотичностью. Некая правильность в их движении всё же соблюдалась и потому фантазия, родившаяся на этот раз, оказалась стройной и законченной. Была она следующей:
Сильнее и настойчивей струится сквозь форточку воздух — потоки его усиливаются, нарастают, это уже не просто сквозняк, это уже целый ветер. Под его напорами распахивается балконная дверь и занавески, округлясь и дрожа, зависают в воздухе. Странное дело: этот внезапный порыв не пугает — напротив, есть что-то привлекательное и радостное в нём. По квартире проносятся вихри беснующегося ветра: вот взлетела газета — докувыркавшись до стены, прилипла к ней — вот задрался край у покрывала, а волосы женщины растрепались. Необычайную лёгкость и воодушевление чувствует она: отчего-то быстрее забилось сердце и глаза увлажнились отчего-то, но только не от грусти, нет — от радости. От радости, близкой к восторгу, от ожидания необыкновенного и ощущения явной близости его — вот от чего. В квартиру вдруг залетает птица. Это обычный голубь, но сейчас он кажется существом фантастическим. Он отмеряет круги под потолком и нет суетливости в его движениях — они точны, правильны и размеренны. Женщина смотрит на птицу, взгляд её изумлён: от всего этого веет волшебством. Загадочные, чарующие звуки рождаются в пространстве. Трудно понять, музыка это или просто беспорядочная какофония, несущая в себе, однако, некое изящество. Полушёпот — полубормотание слышит женщина, оно манит куда-то, зовёт. Голубь заканчивает вдруг кружить под потолком и вылетает наружу. Женщина смотрит в окно и видит странное: яркий, слепящий свет просачивается в квартиру. Совсем не хочется прятать от него лицо — хочется видеть его и быть с ним рядом. Что-то невыносимо сладостное сулит он собой и женщина не выдерживает. «А ведь там — счастье!» — шепчут её губы. Она поднимается и движется к балкону. Вот она отводит занавеску, вот переступает порог, а вот уже стоит возле перил. На лице её наивная, добродушная улыбка, а глаза — глаза жаждут чуда.
Внезапно всё очарование пропадает. Исчезает яркий свет, перестаёт бушевать ветер — лишь слабые его колебания ощущает она теперь. Улетучивается и то восторженное чувство, что так тронуло её. Женщина смотрит с балкона на улицу — там всё обычно: по дороге едут машины, по тротуарам идут пешеходы, мальчишки играют в футбол.
Другое странное чувство — название ему горечь — посетило её теперь. На душе стало так опустошённо, так скверно, такая тяжесть навалилась на плечи, так нехорошо защемило вдруг в сердце, что она не смогла сдержать в себе эту внезапную перемену: на глаза навернулись слёзы. Женщина смахнула их нервно, ушла с балкона в комнату и повалилась на тахту. Горечь не проходила, тяжесть скапливалась и ей стало совсем вдруг плохо, невыносимо — слёзы брызнули ручьём и женщина, уткнувшись в подушку, зарыдала навзрыд. Так рыдают, когда внутри нет ничего, кроме пустоты, когда вся прошлая жизнь кажется кошмаром, а будущая представляется кошмаром ещё большим, когда лишь гнетущие вопросы «зачем всё это?», «для чего?» приходят на ум — ответа нет на них, и ледяное отчаяние разливается по венам, отчаяние, от которого нет спасения.
Я безумная, думает вдруг женщина, я эпилептичка. Психозы ежеминутно сопровождают меня, порой они переходят в припадки. Я чувствую, оно близко сейчас, одно из этих буйств.
Она замирает, лицо её бледнеет, глаза закрываются. Становится трудно дышать. Женщина делает учащённые вздохи — дышать всё тяжелее, она глотает воздух, жадно вибрируя гортанью, но ничего не помогает — наступает удушье. Женщина хрипит и скатывается с тахты на пол. Она вскидывает руки, нервно поджимает и вытягивает ноги, вертит головой. По всему телу волнами проходит дрожь, а на лице выступает густой и липкий пот. Всё это сопровождается глухими стонами и хриплыми вскрикиваниями. Женщина что-то бормочет, гримасы разнообразных чувств отображаются на ней: от глухой злобы до дикой радости, от беспощадной ненависти до болезненной отрешённости. Женщина катается по полу, вытягивает руки и тянется к чему-то, вдруг сжимается в комок и жалобно скулит. Стоны переходят в вой, хрипы — в урчание; женщина то начинает кусать ножки стола, то гладит нежно пол, шепча ему что-то ласковое. Волосы её сбились и спадают на лицо космами, она трогает своё тело, трогает алчно, будто не веря в его существование. Изо рта брызжет слюна, голос всё чаще застывает на хохоте, и хохот этот страшен — в нём сам Ужас.
Вскоре, однако, женщина устала. Не поднимаясь с пола, она доползла до тахты и прислонилась к ней спиной. Расслабилась, сделала глубокий вдох и прикрыла глаза. Спустя какое-то время нехотя поднялась, оправила платье и причёску — полуразвалившись, села. Теперь она была строга, умна, теперь она владела собой. Взгляд её сделался неподвижным. Со стены, которую женщина созерцала всё это время, она перевела взгляд на пол, а чтобы было удобнее, подперла щеку ладонью. Это состояние стало вдруг очень приятно ей. Ощущение оторванности от всего происходящего вокруг интересно и испытать его стоит, лишь бы погружение в него не сопровождалось эмоциями и их отголосками — во всём должна быть аморфность. И ей казалось, что всё именно так и было: отсутствие эмоций, аморфность, отрешённость.