Первое дело

Бушман Иван

Лене на секунду стало стыдно своих подозрений, но она преодолела эмоциональный порыв симпатии к Максу. Упрямо закусила губу — это всё могло быть хорошо отрепетированной игрой. Отчего-то вспомнился Валуйский, упорно не верящий в способности Краснова, но она отогнала и эту мысль: подозреваемый есть подозреваемый.

— Прости мое любопытство, — сказал Сергей, беспечно оглядываясь по сторонам. — Но твоя невеста — она тоже из… ваших? Из сатанистов?

— Она обычная девушка, да и я больше не сатанист, — пожал плечами Макс. — Тут или одно, или другое.

—

В смысле? — заинтересовался Скрипка.

— В прямом, — усмехнулся Баламут. — Сатанизм — я имею в виду настоящий сатанизм, а не эту мишуру подростковую — это путь одиночек, зацикленных на самих себе. Разумный эгоизм, если цитировать старину Варракса. Сатанизм и любовь несовместимы. Как я могу быть «разумным эгоистом», если мне хочется, чтобы ей, одной-единственной, было хорошо, а на себя мне уже, в общем-то, плевать? Любовь — это когда ты отдаешь, а сатанизм — это когда ты только тянешь к себе. Так что или одно, или другое.

— Ну, поздравляю, — сказал Скрипка. — Мне всегда, к слову, были неприятны эгоисты. Они еще так любят называть себя «здоровыми», хотя, в сущности, больные люди…

— Это почему? — обиделась за эгоистов Лена.

— Потому что это не гармонично, — пожал плечами Скрипка, но, посмотрев на непонимающее лицо Лены, счел нужным пояснить: — Люди живут гармонией, равновесием. Вдох-выдох, Инь-Ян, право-лево. Жить одним потребительством, не отдавая — это болезнь.

— Тут можно поспорить, — не согласилась Лена. — Может, они отдают, просто мало.

— Ну, страдающий ожирением тоже отдает, только мало.

— А причем тут… — начала Лена, но Сергей ее прервал:

— Ага! Вон там виднеются какие-то балки, целый лес прямо. Что-то мне подсказывает, что нам туда. Хватит философствовать, за работу пора!

— Да, нам туда, — кивнул Макс. — Вон тропинка, пойдемте…

…Эту стройку забросили давно, еще, наверное, в начале девяностых. Собирались строить явно что-то огромное, вроде торгового центра или дома отдыха — и бросили, едва залив фундамент, вбив сваи и кое-где возведя между ними пару этажных перекрытий. Получившееся в итоге походило на инопланетный пейзаж — бетонная поверхность, усеянная, словно пещера сталагмитами, растущими из нее сваями. Кругом торчала ржавая арматура, сквозь бетон пробивалась упрямая трава и даже деревца, и стройка выглядела натуральными руинами, оставленными какой-то марсианской цивилизацией.

Место было явно популярное. Там и сям валялись бутылки, банки, окурки и прочий мусор. Балки расписывали, кажется, все кому ни лень: кроме вездесущего неумелого граффити, здесь был полный спектр человеческой мысли: от обычной нецензурной брани и стандартного «Здесь были…» до совершенно запредельных посланий вроде «Йолопукке, фтахгн!»

— Тут, наверняка, и перевернутые пентаграммы где-нибудь намалеваны, и три шестерки, — констатировала Лена. — И их приплели к делу как «следы ритуала», зуб даю. А так стройно всё выглядело по прочтении дела…

— Мне вот интересно, — задумался Сергей. — «Следы черного воска» — это не вот эти ли пятна солидола имелись в виду?!

—

Всё может быть, — поморщилась Лена. — Я уже ни во что не верю.

Скрипка тем временем внимательно осматривался.

— Она там умерла, верно? — сказал он, показывая куда-то вправо. — Туда ведет меня.

— Угу, — хмуро ответил Макс. — Пойдемте, покажу.

Лена внимательно вгляделась в его лицо, пока они шли. Нет, не пахло тут страхом разоблачения, да и вообще — страхом. Печалью — пожалуй, да. Всё же, кажется, Максим Баламушин был в этом деле ни при чем.

Место гибели Полины отличалось от прочих. Надписей на соседних балках было поменьше, как и мусора вокруг, а на одной из свай — видимо, на той самой, где нашли тело девочки — висел скромный веночек из выцветших искусственных цветов.

— Ф-ф-ф… — длинно выдохнул Скрипка, закрывая глаза. Глазные яблоки у него под веками тут же задвигались, точно во сне. Неуверенной походкой экстрасенс обошел вокруг сваи.

— Вот тут… — глухо сказал он, показывая рукой себе под ноги. — Вот тут она лежит. Уже мертвая. Задушенная, он ее руками задушил. Он ее несет, берет на руки и несет. Зачем? А-а. Сажает к балке спиной. Накидывает петлю на шею, залезает с веревкой наверх, вон к той арматуре, привязывает веревку и поднимает ее…

— Вот как, — хмыкнула Лена. — А в лаборатории должны были отметить, что странгуляционная борозда появилась на теле уже после смерти. Проморгали?

— Может, и не проморгали, — пожал плечами Макс. — Это было бы даже в стиле. Дядя Костя так был уверен, что это я, что натягивал версию самоубийства всеми силами.

Сергей тем временем мотал головой, силясь отойти от транса.

— Охо-хо, — сказал он, тяжело дыша. — Вот это доза, как на кладбище сходил. Хапнул от души мертвечинки… Благородного дона спасет только стопарь виски. И ведь идут картинки, продолжают идти! Странно это, вообще-то. Не должно быть так.

— Что странно? — не поняла Лена.

— Контакт разорван, я ушел оттуда в настоящее, — пожал плечами Скрипка. — А картинки продолжаются, и даже только сильнее становятся с каждой секундой. Так бывает, когда рядом человек, который непосредственно принимал участие в происходящем. В данном случае убийца, других-то не было…

Лена с некоторым сожалением повернулась к Максу. Эх, беда-беда, огорчение. Она всерьез уже считала, что парень невиновен. Теперь рутина — допросы, прессинг… Ну, никуда не денется. Разве что немного жаль эту рыжую девушку.

Но Макс не демонстрировал следов раскаяния или страха. Он, закусив губу, смотрел куда-то за спину Лене.

— Ну-ка, руки в гору, легавые! — просипел вдруг голос откуда-то сзади.

Марченко повернулась и уперлась взглядом в коренастую фигуру в камуфляжной куртке и джинсах. На голове незнакомца красовалась лыжная шапочка, на манер спецназовцев раскатанная на всё лицо, с прорезями для рта и глаз.

А в руках он держал охотничье ружье со взведенными курками.

Медленно-медленно, стараясь не напугать убийцу, Лена подняла руки вверх.