Первая жена

Агурбаш Ольга

Слишком оголена была ее душа, слишком тосковала она по матери, по несостоявшейся дочерней любви, слишком нуждалась в тепле, чтобы он мог позволить себе ее обидеть. Он стал для нее одновременно всем: и мужем, и отцом, и братом, и собеседником, и советчиком. А уж когда Анечка родилась, то Надежда от счастья совсем голову потеряла. Видимо, люди, прошедшие детдом, по-другому ощущают многие обыденные вещи…

Надежда мечтала иметь много детей и вряд ли остановилась бы на одном ребенке, но тут свое слово сказал Глеб:

– Надя, повременим! Мне еще своих старших поднять надо.

Безусловно, это был аргумент. Надежда понимала, что и троих одновременно тянуть трудно. Где уж тут

думать о пополнении? И хотя первая супруга Глеба была женщиной вполне обеспеченной, продолжая вести свое дело, Глеб все равно считал необходимым все вопросы детей, в том числе и финансовые, решать сам.

Это теперь, когда старшие более-менее определились в жизни, когда Анечка почти выросла, когда можно было бы и подумать о малыше, теперь Надежде исполнилось сорок. И дальше тянуть некуда, уж если решаться, то только сейчас… Да что-то не решалась она на такой шаг. То ли возраста своего боялась, считая рискованным для родов, то ли перегорела…

А уж когда Анна высказала родителям столь явное неуважение и непочтительное отношение, то Надежда засомневалась не только в возможности новой беременности, а испытала разочарование от процесса воспитания вообще. К чему рождение детей? Зачем это все – переживание за них, жертвенность, педагогические усилия, отказ себе во многом ради блага ребенка? Вот это все кому нужно? Если ребенок живет без проблем, катается как сыр в масле, не зная практически никаких ограничений и имея все, что душа пожелает, и при этом позволяет себе выказывать недовольство и обижать самых дорогих людей? Да что там дорогих? Людей, которые дали жизнь! Самое ценное, что только может быть. То, что не имеет цены, то, чего не взвесить ни на каких весах? Тогда надо признаться себе в полной педагогической несостоятельности. Тогда надо осознать, что все родительские усилия по воспитанию – это ноль! Они не привели к желаемым результатам. Они лишь развратили, разбаловали, испортили и самого ребенка, и взаимоотношения с ним…

Такого потрясения Надежда не переживала давно. Оно было сопоставимо, пожалуй, со смертью мамы. Да и то: смерть человека – это все-таки очевидное обстоятельство, это неизбежность. Раньше, позже, но случится с любым. А здесь – самый близкий тебе человек, твоя плоть и кровь, твой выпестованный, взлелеянный ребеночек, ради которого ничего не жаль, говорит тебе не просто гадость, а осознанно причиняет боль… Как это принять? Надежда принять не могла.

*

На следующий день у Надежды с дочерью состоялся разговор. Она не любила копить обиды в себе, пережевывая и перелопачивая внутри себя одну и ту же неприятную мысль. Ей непременно надо было выговорить свою боль, излить вовне.

Она всегда могла поделиться с мужем. Вот уж кто непременно выслушивал, переспрашивал, анализировал вместе с ней… В этот раз они с Глебом приняли решение, что Наде надо не просто объясниться с дочерью, а буквально поставить ее на место, чтоб не развивались в ней ни хамство, ни грубость, ни наглость.

Разговор получился неожиданным.

Сначала Анна держалась надменно и высокомерно, сквозь зубы цедя фразы, грубо отвечая матери и показывая всем своим видом, что разговор для нее неинтересен и утомителен.

Надежда решила проявить стойкость до конца, не поддаваться на провокации, понимая, что откладывать разговор на потом – это неправильно. Неправильно по многим причинам. Во-первых, потому что очень больно носить в себе невысказанную обиду. Во-вторых, потому что ни в коем случае, по мнению Надежды, нельзя пускать на самотек воспитательный процесс. И коль скоро так случилось, что дочка вышла из-под контроля, надо срочно наводить мосты и ставить ее на место, и объяснять, и разговаривать,

и учить жизни…

А в-третьих, женским своим, материнским нутром чувствовала Надежда: не то что-то происходит с дочерью… Почему-то плохо ей. И именно из-за того, что плохо, и появляется эта агрессия к ближним. Что она за своей грубостью прячет? Какую проблему? Какую тайную боль?

*

Надежда не ошиблась. Прошло каких-то десять-пятнадцать минут после начала беседы, и дочь, захлебываясь слезами, рассказывала матери свою историю. Собственно, история Ани ничего принципиально нового из себя не представляла. Понятное дело, связана она была с романтическими отношениями. Первое, что выяснила для себя Надежда: ни наркотиков, ни алкоголя ее дочь не употребляет. У нее, правда, и не было никогда оснований волноваться, и все же родители подростков, как правило, тревожатся по данному поводу. Поэтому она на всякий случай пристрастно выяснила этот вопрос.

Анну тема вредных зависимостей не занимала абсолютно. Если уж быть до конца откровенной, то курить она пробовала. Давно еще, классе в восьмом. Но ей не понравилось. И вкус сигарет показался горьким, и горло потом долго саднило, и противно кружилась голова. К тому же пальцы пахли дымом чуть ли не до вечера. И это тоже было неприятно. Короче, про курение матери было рассказано спокойно и честно. А вот сама история, хоть и оказалась банальной, очень Надежду взволновала.

Речь шла не о школьной влюбленности, не об одноклассниках или соседях по двору. Аня поведала матери, что увлеклась взрослым мужчиной, причем, как видно, серьезно. Сначала она не хотела открывать ни подробности встречи, ни возраст и род занятий, уклончиво отвечая матери на все ее вопросы. Но Надежда проявила настойчивость, понимая, что если сейчас не узнает всего, то ситуация может зайти настолько далеко, что дочь рискует запутаться в ней окончательно.

Путем долгих переговоров, выуживаний, полудогадок, полунамеков Надежда прояснила для себя следующую картину.

Аня занимается с репетитором, готовится к поступлению в вуз. Занятия проходят в стенах института, уроки индивидуальные. Один на один. Надежда с Глебом посчитали такую форму подготовки наиболее эффективной и были рады, когда удалось с преподавателем договориться заниматься именно так. Потому что поначалу Аня ходила в группу, и результат ее не очень устраивал.

Уроки проходили регулярно, два раза в неделю. Всех такой режим устраивал. Как-то преподаватель позвонил и предупредил, что вынужден уехать на десять дней в командировку. К сожалению, не ехать он не может – по работе это необходимо, но и пропускать занятия с Аней ему тоже не хотелось бы. Поэтому он предлагает Анечке позаниматься с другим учителем, преподавателем той же кафедры. Они работают по одной методике. Тот тоже готовит абитуриентов к поступлению, и подобное сотрудничество наверняка будет полезно для Ани. Она ничего не пропустит, закрепит материал, а по возвращении основного преподавателя они уверенно пойдут дальше.

Так и решили. Ане новый преподаватель поначалу не приглянулся. Она привыкла к своему учителю и, занимаясь с новым, даже немного вредничала в первой половине урока: мол, не понимаю, как вы объясняете, не могу вникнуть и прочее.

Он спокойно реагировал на ее выпады, повторяя по два-три раза то, что реально могло бы быть ею усвоено с первого. Но похоже, такое ее поведение его никак не напрягало. Подумаешь, плохое настроение у его случайной ученицы, к тому же временной…

К середине урока Аня обратила внимание на его руки, потом на глаза… К концу второго часа она завороженно слушала его голос, теперь уже по совершенно другим причинам не понимая совсем ничего.