Первая жена
Шрифт:
– Торопись, урод! Твои часы сочтены! Сначала детей закопаешь, потом сам спрыгнешь! Мы уж тебя добьем, не сомневайся! А с телкой твоей как-нибудь сами разберемся, без тебя… – И они заржали, довольные собой и своей честно исполняемой работой. Нравилась им, видно, такая работа – насиловать, унижать, убивать.
Глеб пытался думать. Не очень это, правда, получалось у него. Мысли о возможных путях спасения вообще не приходили ему в голову. Если бы он был один, тогда еще какой-никакой, а выход он бы искал. А с детьми, с женой… Нет, нереально. Но все-таки вот так тупо копать себе могилу было ненормально, и надо было срочно что-то предпринимать. Он копал и
Яма углублялась потихоньку. Дети опухли от слез. Супруга казалась невменяемой. Мучители на какое-то время затихли. Устали, что ли, или заряд агрессии кончился у них. Но как бы там ни было, они курили, вяло переговаривались между собой и вообще вели себя уже гораздо спокойнее.
Глеб решил, что можно приступить к переговорам и уже хотел было произнести первую заготовленную фразу, что, мол, ребят, ладно, постращали и хватит, давайте договариваться! Но не тут-то было. Эти трое покурили, переглянулись, один из них сказал странную фразу: «Ну чего? Я за веревкой?» – и пошел к машине. Глеб напрягся.
– Кого первого будем подвешивать? – по-деловому, буднично спросил он, когда вернулся.
– Пацана давай! – кивнул в сторону детей тот, кто был у них за старшего.
На этих словах Глеб бросил лопату и рванул к своим, но был остановлен резким ударом в грудь.
– Куда?! Твое дело – копать! Понял?!
Один ударил Глеба ногой в живот. Другой схватил мальчишку, третий стал крепить веревку к ветке. Деловито так, споро.
Дети заголосили с новой силой. Женщина кинулась к ребенку, но была не просто остановлена, а отброшена далеко в кусты.
– Ребята! – Глеб еле выпрямился после удара. Живот ломило, ладони пылали, в глаза лился пот. – Ребята, пожалуйста, я вас прошу!
Дети орали, жена билась в истерике, отморозки матерились. Чтобы быть услышанным, надо было кричать. Глеб и кричал:
– Ребят! Дайте сказать!
Он понимал, что один против троих не потянет. Никаких силовых ресурсов у него нет. Только слово, только речь может его спасти. Но у ребят, видимо, была своя программа мероприятий. Похоже, уже не раз отработанная и успешная.
– На колени, сука! – заорал один из них. – На колени!
Глебу ничего не оставалось делать, как подчиниться. Спокойно смотреть на сына, который уже и так описался от страха и стоял еле живой, он не мог. Он уже был согласен на все, чтобы хоть как-то остановить экзекуцию, не доводить до трагедии. Бог с ним, с бизнесом, с деньгами! Лишь бы спастись!
Он стоял на коленях. Они заставляли его ползать, они плевали ему в лицо, они избивали его ногами на глазах семьи.
Глеб каждого из бандитов определил на свой лад. И хотя внешние образы были вполне узнаваемы – бритые головы, кожаные куртки, хамоватость и наглость взгляда – каждый из троих имел свои отличительные черты. Главный, по мнению Глеба, –
Другой – с едва выраженными зачатками человечности, если можно так вообще определять черты бандитской личности. Но в его глазах и поступках проступала еле заметная доброта, что ли. Он и матерился реже других, и бил не так больно, а истинной злобы в нем как будто и не было вовсе. Так, кураж, привлекательность остроты ситуации, поддержка «боевой» команды. Его можно было бы считать случайно занесенным в эту троицу.
И третий – явный отморозок. Тот был самый мощный. Про таких говорили – качок, бычара, обезбашенный, беспредельщик. Он был жесток, агрессивен больше других и, пожалуй, единственный из банды, кто получал выраженное удовольствие от процесса.
В какой-то момент Глеб почувствовал, что ситуация чуть изменилась. Бандиты издевались только над ним, оставив детей в покое. Осознание того, что дети являются свидетелями спектакля под страшным названием «унижение отца» было настолько мучительным, что Глеб уловил чудовищную мысль, пролетевшую где-то на задворках сознания: пусть бы убили! Умер бы и все! Ни мучений, ни издевательств, ни страха. И тогда бы уж точно всех бы остальных членов семьи оставили в покое. А так… Так страх оставался. Стыд, чувство позора и страх.
Когда пацаны насладились процессом избиения и унижения Глеба, они приступили к переговорам:
– Ну че? Бабки хотел зажать? Дальше будешь препираться? Или добровольно отдашь? – спросил Главный.
– Сколько? – истерзанный, избитый, Глеб будто жевал кровавую кашу.
– Помнишь, сколько было сказано первый раз?! Умножай на три! – ответил тот же бандит, а Случайный устало добавил:
– Урод! Отдал бы сразу! И тебе было бы проще, и нам об тебя руки не марать…
– Когда? – Глеб по-прежнему стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону, корчась от боли в животе. В сторону жены не смотрел. Было и стыдно, и больно. А теперь еще прибавлялось чувство вины. Хотя ситуация становилась уже чуть легче. Раз перешли к переговорам, то шанс спастись появился.
– Сегодня, сука! – зло процедил Отмороженный.
– Дайте три дня! – из последних сил вымолвил Глеб.
Они переглянулись. Потом Главный кинул, как с барского плеча:
– Принесешь сюда же. Будешь один! И чтоб без фокусов, понял?!
Глеб вымученно кивнул. Конечно, понял. Что ж тут непонятного? Вот дурак! Сразу надо было соображать, а не доводить до пограничных ситуаций.
– А жену твою мы у себя оставим! – добавил главарь. – Чтоб ты не передумал. Ты нам бабки, мы тебе бабу! – и все трое заржали.
– Ну ты здорово сказал, брателла! – отреагировал Случайный. – Бабки в обмен на бабу! Красиво!
Жена Глеба Женя была настолько измучена многочасовым испытанием, так боялась за детей, что, услышав предлагаемое решение, как будто даже выдохнула: слава богу, детей отпускают! Она, конечно, осознавала, что ее пребывание у бандитов вряд ли кончится добром, но волнение за сына и дочь перевешивало. И Женя мелко закивала мужу головой, мол, хорошо, соглашайся, пусть так!
*
Женю запихнули в одну из машин, Глеб с детьми остался в лесу.