Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
— Почему?
— Потому. Может… мы с ним вместе жить будем, — Заглядываю осторожно на кухню, проверить, какая реакция.
— А иглушки он будет далить?
— Будет.
— Ул-ла! А когда?
Вот тебе и вся реакция. Продажная вы душа, Антон Филиппович.
— Когда, когда… Когда у пруда без труда расцветет резеда!
— А когда — у плуда… без тлуда…
— Когда ты «эр» научишься выговаривать и не будешь задавать глупых вопросов!
Звонок в дверь. Лариска и Валюшка. Лица похоронные, у обеих глаза красные, заплаканные. Правда,
Оглядывают мою сумку и наряд:
— Что, вот в этом и поедешь?
— Ага.
— Что-то уж больно затрапезно.
— Не сбивай меня, Лариска, я уже все перемерила и решила, поеду в чем всегда хожу.
В последний раз останавливаюсь перед зеркалом: белый свитерок, брюки — по-моему, все правильно.
— Он же тебя отцу будет показывать, всяким там родственникам, начальству. Ч-хи! — надрывно, со слезой чихает Лариска. — Сережка заразил. Это все, Валюшка, ваши сквозняки в саду. Хочешь, дам тебе мое серенькое, с воротничком, помнишь?
Еще звонок.
— Плиехал! — пулей вылетает из кухни Антошка. Но это телефон звонит. Беру трубку, замираю.
— Алло! Это я. Малыш, нам нужно встретиться. Ты меня слышишь? Алло! Почему молчишь?
Кладу трубку обратно на рычаг. Не было звонка, и ничего я не слышала.
У Лариски с Валюшкой спор из-за платья.
— С ума сошла — серенькое.
— А что? Нарядное.
— Ольгунька все правильно решила: если они умные люди, встречать будут не по одежке. Когда? — произносит Валюшка самый волнующий вопрос.
Я — само спокойствие, вношу, стоя у зеркала, последнюю поправку в косметику.
— К половине подъедет. Десять часов по шоссе до Москвы, повидаемся с отцом, подадим бумажки, и… — я оборачиваюсь с беспечной улыбкой к подругам, — конец, девочки, вольной жизни!
Но никто в ответ не улыбается, и мне бы надо согнать эту ненужную улыбку с лица, но почему-то не сгоняется, заклинилась.
— Просто я сейчас вдруг представила: вот бы его папашке с моим папашкой познакомиться!
— Смешно, — хмуро говорит Лариска. А Валюшка и вовсе вдруг разревелась.
— Чего ты? — обнимаю я ее.
— Мне кажется… Я подумала, — рыдает Валюшка, уткнувшись мне в плечо, — что мы больше никогда не увидимся…
— Ну что ты такое говоришь? Умру я, что ль?
— Это я умру. — И слезы ручьем. — У меня предчувствие.
— Ну почему, почему?
— Жить не хочется…
— Вот дура, — сморкаясь, сипит Лариска. — Свет у нее клином сошелся на этом обалдуе. Ну умрешь, а с кем мы девичник перед свадьбой будем устраивать? Ты, Олька, учти, мы тебя просто так не отпустим и на свадьбу все в Москву прикатим, верно, Валюшка?
Валюшка виновато хлюпает, кивает, размазывает слезы кулачком, силится мне улыбнуться.
— Девочки. — И нет у меня больше слов, чтобы сказать дорогим подругам все, что я хотела бы им сказать. — Девочки…
— Плиехал!
Вот теперь — правда. Антошка с подоконника увидел машину, и на часах — ровно половина.
И сразу начинается суета и беготня по квартире. Антошка схватил свой автомат, Лариска надевает на него куртку, автомат мешается, а Антошка ни на секунду не хочет с ним расстаться, рвется к дверям. Валюшка уже на пороге стоит с моей сумкой.
— Да подождите, ненормальные! — кричит Лариска. — Вы что — нерусские? Присесть надо на дорогу!
Садимся где кто был, в разных концах комнаты. И лица сразу у всех становятся серьезными и значительными, даже у Антошки.
— Ну, — вздохнув, встает Лариска. — С богом!
Лариса перекрестилась. Все поднимаются и идут к дверям.
Одна я продолжаю неподвижно сидеть на краешке тахты.
Они заметили это только в прихожей. Вернулись обратно. Глядят.
— Ты что? — забеспокоилась Лариска.
— Ольгунь… ты что?
Я медленно, словно потяжелела за секунду, поднимаюсь.
— Ничего… Иду… Иду.
Бежит под колеса нашего «мерседеса» шоссе Ленинград-Москва, мелькают километровые столбы, дорожные знаки, остаются за бортом тихоходные трейлеры, проплывают церквушки на пригорках. Ясное осеннее утро, бодрая музыка из автомобильного кассетника.
Руки Герберта в перчатках, как всегда уверенно, лежат на руле. Я сижу рядом.
На заднем сиденье, рядом с моей сумкой, расположился Антон, неразлучный со своим автоматом.
Молчим — в машине царствует музыка.
Герберт иногда коротко поглядывает на меня, словно удостоверяясь, здесь ли я и все ли со мной в порядке. Со мной все о'кей. Я спокойно сижу в удобном кресле, гляжу на бегущую дорогу, а грустно мне или радостно — мое лицо тебе не расскажет, и знать тебе ни о чем не надо. Обычное, по-дорожному никакое лицо.
— Хочешь кофе?
— Да, если не трудно.
Достаю термос. На мне — обязанности бортпроводницы: налить из термоса кофе и передать Герберту, который его выпьет мелкими глотками, не спуская глаз с дороги. Улыбнуться в ответ на его благодарную улыбку, прикрыть ветровое стекло, оглянуться и проверить, как дела у притихшего Антошки, улыбнуться ободряюще ему. Что еще… Достать из сумки на заднем сиденье косметичку: быть красивой — тоже обязанность бортпроводницы.
И вдруг, сверх программы, нет, не сверх, а по какой-то другой, невероятной, но в глубине души предугаданной и ожидаемой программе, я увидела в заднем стекле…
…как потрепанный, до боли знакомый «жигуленок», мотаясь по шоссе от невероятного напряжения всех своих лошадиных сил, готовый вот-вот разорваться от отчаянной скорости, лавируя между автобусами и грузовиками, медленно, но верно догоняет нашу иномарку…
Я застываю, не сводя глаз с «жигуленка».
Он совершенно необъяснимым образом настигает нас, обходит, подрезая спереди, и Герберт едва успевает увернуться на обочину.