Первая встреча, последняя встреча...
Шрифт:
Договорились с Софьей Николаевной, матерью Филиппа, бывшего моего мужа. В старом, еще до революции построенном доме лифт, как всегда, не работает. Топаем на высокий третий этаж, на Антошке звенит амуниция: ружье, пистолеты, сабля бьет по лестничным перилам. Звоним.
Открывает Софья Николаевна — энергичная, худая, нечесаная, во рту папироска.
— Баба Соня, луки ввелх!
— Здрасьте. Это за все-то заботы? Ах, Антон Филиппыч, неблагодарная
Появляется годовалая дочка Филиппа, ноги в колготках заплетаются, палец во рту.
— Анютка, луки ввелх!
— Засадили бабку чад сторожить, а меня больные ждут. Твой бывший со своей новой тоже дома сидеть не любители.
— Софья Николаевна, я…
— Ладно, без прохиндейства. Извини, не целуюсь, табаком пропахла. Плохо выглядишь.
— Устала…
— Дай пульс. Ерунда. Низкое давление. Принимай ванну с бадузаном и заведи любовника.
— Есть.
— Значит, хорошего заведи.
— Вроде хороший.
— Значит, само пройдет. Красоты и молодости у тебя с запасом. Я Филиппу, когда он на этой дуре женился, говорю: идиот, после Ольки дочь Онассиса — еще куда ни шло, а ты такую бабу на дерьмо променял. Чай пить будешь или бежишь?
— Бегу.
— Тогда подожди. — Софья Николаевна достает из комода конверт. — Он тебе деньги оставил. Элементы, как покойная Дуня говорила.
Толстая пачечка, завернутая в листок какой-то исчирканной формулами рукописи.
— Тут не много?
— Нормально, нормально, он наконец за учебник получил. Куда бежишь?
— В командировку.
— На выходные? Ты, мать, не заливай по привычке! — улыбается, а улыбка у нее неожиданно добрая и замечательная. — Теперь заливать ни к чему.
Вначале наши белые «жигули» ехали по шоссе, потом свернули на проселок, потряслись по нему немного, попылили, въехали в лес, и за лесом, на опушке, показался дом. Небольшой, бревенчатый, за невысоким забором.
Вадим вышел из машины, кивнул:
— Дарю — ваше!
— А на самом деле чье?
Он поморщился с досадой:
— Какая разница. Все тебе надо испортить.
— Ну ладно, я ничего не сказала…
Вадим ключом открывает двери, мы входим, и я вижу, что он неплохо здесь ориентируется.
— Гостиная, — показывает он. Широкий дощатый стол, скамьи, шкура на полу, камин, уютно. Ведет дальше:
— Спальня. Туалет городского типа. Душ. Сауна. — За дверцей чистенькая парилка. — Кухня. Холодильник. Выгружай провиант. Тебе нравится, малыш?
— Очень нравится…
Он целует меня и, довольный, выходит на террасу.
— А ты погляди,
Я выхожу, залезаю к нему под мышку, как Валюшка, и теперь сама себе кажусь малышом. Вправду, хорошо быть малышом и ни о чем не думать, прислонясь к мускулам. А перед нами луг, озеро, желтеющий холмистый берег на той стороне — никого-никого, кроме нас, ветра и птиц…
Утром я просыпаюсь в широкой мягкой кровати. В окно бьет белое утреннее солнце. Я одна.
Накидываю халат, ноги — в туфли, иду по дому.
— Вадик!
Никакого ответа. Выхожу на улицу.
Что за чудеса. Машина стоит, Вадима нет.
— Ау! Отзовись!
Никто не отзывается. Пропал человек. Стало страшно не на шутку: ведь спроси меня — где я, а я даже не знаю. И я закричала что есть мочи:
— Ва-адька-а!
— Ого-го!.. — донеслось в ответ издалека.
Я, радостная, оборачиваюсь на крик и вижу: бежит мой Вадик вдоль берега, в одной руке что-то белое, другой машет мне.
Подбегает к дому — штаны завернуты по колено, босой, по пояс голый, в руке двухлитровая банка молока.
— Ты куда делся?
— В деревню бегал за молоком.
— А где деревня?
— Вон там. Семь километров.
— С ума сошел!
— Я же обещал, что утром будем пить парное молоко.
— Сумасшедший… — Нежность меня так и захлестнула, и он понял, но для важности нахмурился:
— Зачем в туфлях ходишь? Надо рязряжать пятками избыточное электричество. Скидай туфли.
— Сумасшедший диктатор!
— А мужчина должен быть свиреп.
— У тебя не получится, ты слишком обаятельный.
— Еще как получится. Затрепещешь! — он рычит, оскалившись, собирается меня терзать, а я хохочу.
— Испугалась?
— Конечно. Я даже не знаю, где я.
— Тебе это важно? Ты со мной.
— А ты — где? Вот глупый, я же парное молоко терпеть не могу. Что ты делаешь? — кричу, увидев, как Вадим медленно выливает молоко себе на голову.
— Не пропадать же добру. — И тут же остатки молока широким веером летят мне в лицо.
Стою на скользком бережку, а Вадим — в воде у берега, где сразу — по грудь, и тянет меня за руку, а я упираюсь всеми оставшимися тремя лапами:
— Подожди, я же плавать не умею…
— Научишься.
— Ты моей смерти жаждешь!
— Со мной не потонешь.
Рванул за руку, я бултыхнулась и сразу пошла ко дну. Но на самом деле не пошла — Вадим подхватил меня, гребет одними ногами, и я рядом — как чурка.
— Подожди, я воды наглоталась.
— Полезно. Живая, не водопроводная.