Первая просека
Шрифт:
— А где Захар?
— Он занят, — как бы между прочим ответил Корольков.
— Да?..
Настенька сразу стала невеселой. И если оживлялась она, то только тогда, когда разговор касался Захара.
Корольков все понял. Об этом он назавтра рассказал Захару и, горько усмехнувшись, заключил:
— Видно, жребий ничего не значит. Тебя она любит.
А осенью она приехала в город, где учился Захар, и поступила в строительный техникум. Что же касается дружбы между Захаром и Корольковым, то после всего, что-произошло, она почему-то стала еще сердечнее.
—
— А надо бы не сегодня — вчера вспомнить: чуть не угадал к тебе в госпиталь! Понимаешь, рубили мы вчера в зимнем манеже. Наступила моя очередь. Пошел я. А ты же знаешь моего Плутона: только выхватишь клинок, как он голову кверху, морду к небу… И тут случилось такое, что я и сам ничего не успел сообразить: со всех ног грохнулся мой Плутон. Я лицом в опилки, но почему-то крепко держусь шенкелями за бока, а левой рукой за гриву. Когда опомнился, чувствую, что Плутон мой стоит на ногах, а сам я сижу в седле. И главное — клинок в руке! Сообразил, что все в порядке, пришпорил коня и пошел рубить. Так и прошел весь круг, не оставил ни одной лозы. Ребятам со стороны было видней, так они говорят, что я вместе с Плутоном колесом перевернулся. Вот, брат, какие бывают чудеса!
— Ну и как комэск, ничего?
— Благодарность перед строем и трое суток увольнения в город.
— Ну? Вот это здорово!
— А как твое самочувствие?
— Лучше не спрашивай, табак мое дело!
— Что такое?
— Списан подчистую, Вася…
— Да ты что?.. — Серые, с веселой лукавинкой глаза Королькова округлились в недоумении. — Да ты врешь!
— Если бы…
— Значит, серьезно, Захар?
— Неужели этим шутят? На, почитай. С ногой что-то неладно.
Корольков внимательно прочитал бумагу, поданную Захаром, и сразу стал скучным.
— Ну и как теперь? Куда?
— Черт его знает! Ума не приложу.
Они умолкли.
— Слушай, а что, если тебе пойти в ветеринарный институт? Коней ты любишь. Станешь ветврачом и, смотришь, опять в кавалерию попадешь.
Захар некоторое время молчал, потом коротко сказал:
— Вообще-то это дельная мысль. Подумаю. Пойду к Егерю.
— Иди, иди, а то он затомился там без тебя.
Егерь еще издали встретил хозяина легким взволнованным ржанием. Высоко подняв маленькую сухую голову, он насторожил уши, громко всхрапнул. Темно-гнедой, почти вишневой масти, на тонких, стройных ногах, сухопарый, с вислым крупом, он весь грациозно изогнулся, поворачивая голову навстречу Захару, когда тот входил в станок.
— Здравствуй, чертушка! — Захар потрепал шелковистую гриву Егеря, похлопал по шее. — Плетей бы тебе, но с кем грех не случается?.. — Последнее слово произнес почти шепотом — комок подкатил к горлу, сдавил гортань.
А конь уже шарил бархатистыми губами у кармана шинели. Получив кусок сахару, громко хрумкнул, вкусно зашлепал губами, роняя слюну.
Примостившись на кормушке и отставив костыль, долго сидел Захар в гостях у Егеря. Последний раз он навещал своего веселого,
Вечером весь второй эскадрон уже знал о том, что Захар «списан». Вокруг него собрались курсанты.
— Поступай на завод, Захар! А по вечерам будешь учиться на рабфаке, — советовали ему. — Подготовишься в вуз, и никуда не нужно уезжать — вон сколько их здесь: индустриальный, авиационный, геологоразведочный, химико-технологический, ветеринарный… Неужели не подберешь по душе?
— А жить чем будет? На одну стипендию не очень-то протянешь.
— Учатся же студенты! Не каждый ведь имеет со стороны поддержку.
— Правильно. Будет где-нибудь прирабатывать.
— А где прирабатывать? В грузчики не пойдешь с поломанной ногой.
— Что бы ни было, а надо учиться, Жернаков! — решительно сказал Агафонов, отделенный командир. — Можно будет договориться с командованием школы, чтобы ты мог обедать за счет второго эскадрона.
— Да, но пока он подготовится в институт, нас уже выпустят! А при новом составе вряд ли будет удобно ему, гражданскому, появляться в школьной столовой.
— Это, пожалуй, верно…
— Слушайте, братцы, у меня есть интересное предложение, — выступил вперед курсант Капустин. — Правильно, что, когда Жернаков поступит в институт, мы уже будем командирами взводов, разъедемся по своим частям. Так вот, с того месяца, когда Жернаков поступит в институт, и до тех пор, пока не кончит его, пусть каждый из нас посылает ему по рублю в месяц. А? Как? Для нас рубль — это пустяк, а для него — дорога в жизнь!
Захар, молчавший до сих пор, запротестовал:
— Нет, я не могу. Что я, нищий, что ли?
— Это не подаяние, а товарищеская взаимопомощь, — оборвал его Агафонов. — Правильно предлагает Капустин. Надо поговорить с ребятами. Кто сможет, тот и будет посылать. Разве ты сам не пошел бы на это, случись такое с кем-нибудь из нас? Ну вот, тогда принимай это как заботу товарищей, а не как какое-то там подаяние.
В казарме был объявлен отбой, все улеглись в постели, но Захар долго не мог уснуть. Участие товарищей волновало и трогало его до боли в сердце. Он даже всплакнул в подушку, укрывшись с головой. С тревогой думал он над тем, чем оплатить эту трогательную дружескую заботу. Да, да, он сделает все, чтобы никогда не уронить себя в глазах друзей!..
ГЛАВА ВТОРАЯ
Что бы там ни случилось, а жизнь все-таки интересна, черт побери!
Захар уже решил идти на механический завод, учеником слесаря, как вдруг обратил внимание на небольшую заметку в газете. В ней сообщалось о мобилизации комсомольцев на новостройки Дальнего Востока. Несколько раз перечитал Захар постановление ЦК, чувствуя, как все сильнее захватывает его эта новость. Потом подошел к карте, висевшей во всю стену, и долго стоял возле нее. Дальний Восток! Край земли… А дальше — синь Тихого океана.