Первая любовь

Коковин Евгений Степанович

Погода наладилась. Даже в океане чувствовалось наступление лета. Солнце уже нагревало палубу, горело в медных поручнях, яркими отблесками играло в волнах.

Мы сидели на палубе и разговаривали.

– Правильно сказал Илько, – заметил Костя. – Этого китайчонка надо бы отнять у инглишей, а потом отправить в Китай. Ему там будет лучше.

– Сейчас в Китае война, – сказал Жаворонков. – Китай хотят сделать колонией. Ему бы у нас, в России, остаться. Только, наверное, англичане не согласятся его оставить. Этот штурман, этот Дрейк…

– А какое дело Дрейку? –

спросил с возмущением кочегар Матвеев. – Разве он купил мальчишку? У него нет никаких прав!

– Нужно обо всем этом рассказать капитану. Он в Архангельске посоветуется с кем нужно и все устроит.

– Надо сказать Ли, что у нас он будет учиться. А когда вырастет, то поедет в Китай.

– Может быть, тогда в Китае тоже будет Советская власть, – предположил Костя. – Правильно. Но где он, этот Ли?

– Он боится выходить, – сказал Жаворонков. – А вообще-то он забавный. Я ему читаю стихи «Горит восток зарею новой…», а он меня спрашивает: «Восток – это Чайна?» – «Да, – говорю, – Чайна, Китай и еще много других стран». Он смотрит на меня так жалобно и говорит: «Попроси капитана, пусть он свезет Ли в Ки­тай!» Я ему сказал, что это очень далеко и совсем нам не по пути. Он и загрустил…

…К вечеру опять посвежело. Поднимался ветер. Он дул, как говорят моряки, в скулу. Море уже волнова­лось, но пока казалось, что оно только играет.

Такая коварная игра знакома опытным мореплава­телям. Недаром боцман Иван Пантелеевич Родионов с матросом Веретенниковым уже поджимали талрепы у шлюпок и дополнительно закрепляли палубный груз.

Я люблю море в любую погоду. Вероятно, море не любят только те, кто его никогда не видел или кто со­всем не переносит морской качки. Но дедушка Максимыч всегда говорил, что к морю может привыкнуть каж­дый, нужно только не раскисать, крепиться, получше за­кусывать и работать.

Кочегар Матвеев часто напевал шуточную песенку:

Люблю я крепкий шторм на море,Когда… на берегу сижу.

Сам Матвеев любил море всей душой.

Сильный шторм на море, конечно, приносит мало удовольствий. Нос парохода зарывается в воду, волны с ревом врываются на полубак, и свирепствуя, катятся по палубе, обрывая и унося с собой все, что слабо дер­жится на судне. Обезумевший ветер таранит капитан­ский мостик, словно хочет обезглавить корабль, рвет флаг, будто задумал лишить корабль достоинства и че­сти. И все-таки чаще всего эта тяжелая схватка оканчи­вается победой экипажа корабля. Обессиленное море сдается, начинает успокаиваться. Ветер уходит далеко.

Спокойное море не менее красиво и могуче, чем штормовое. Тогда оно бархатисто-голубое или зеленова­тое, с мириадами световых отблесков. И, глядя на него, порой кажется, что нет ничего в мире, кроме сливаю­щихся в горизонте неба и моря.

Хорошо быть моряком и в то же время художником!

Счастливец Илько! У него много рисунков, где изоб­ражены море и корабли, скалистые берега и тихие бух­ты. Может быть, Илько будет учиться и потом напишет такую картину, которая

прославит его. Я верил, что Илько станет знаменитым художником.

Скоро «Октябрь» придет в Архангельск, и мы снова будем в Соломбале. Я любил море и пароход «Ок­тябрь», но почему-то всегда тосковал по Соломбале, по зеленым тихим улочкам, по речке, у берегов которой всегда теснились карбасы и лодки. Скоро я увижу маму, деда Максимыча и, может быть, встречу Олю.

Обычно, если пароход приходит в порт, моряков встречают на причале родные, знакомые, друзья. А те­перь-то уж нас обязательно будут встречать. На «Ок­тябре» находятся спасенные англичане. Павлик Жаво­ронков получил из редакции газеты радиограмму – про­сили сообщить подробности розысков и спасения анг­лийских моряков.

Если бы на пристань пришла Оля! Но это невозмож­но: ведь она не знает о приходе «Октября». Да и зачем она придет? Может быть, за все это время она даже не вспомнила обо мне.

Когда я оставался один, я часто вынимал из запис­ной книжки фотокарточку. Оли и рассматривал ее, вспо­минал разговор с ней, наше детство и последние встречи.

…К утру ветер усилился. Начинался шторм. Я вы­шел на вахту. Качка мешала работать – машину сма­зывать стало очень трудно.

На палубе что-то воет, шумит, грохочет. Кажется, что рушатся палубные надстройки, лопаются тросы, па­дают мачты. Внизу, в машинном отделении, когда не ви­дишь, что творится вверху, становится жутко и хочется поскорее вырваться на палубу.

Мы благополучно отстояли и сдали вахту.

– Сегодня нас изрядно потреплет, – сказал стар­ший машинист Павел Потапович. – Ты, кажется, еще не был в крепком шторме? Ну, ничего, держись, парень! Наш «Октябрь» выдержит, а от качки не умирают.

Едва я поднялся на палубу, как на меня налетела огромная волна, подняла и ударила о стенку. Я упал и тщетно пытался за что-нибудь ухватиться. Холодная громада воды потащила меня за собой. Я ощутил себя совершенно беспомощным и не мог даже крикнуть.

Вдруг я почувствовал, что кто-то держит меня. Вода схлынула, и я услышал ворчливый голос боцмана Родионова:

– Ходи, да смотри! Здесь не на бульваре… эдак и за бортом можно оказаться!

Боцман, уцепившись одной рукой за ванту, другой крепко держал меня за рукав.

У меня сильно болел затылок. Родионов помог мне добраться до кубрика. Пробираясь по кубрику, он ру­гал кочегаров за беспорядок в помещении.

– Думаете, шторм – так и уборку делать не нужно!

– Делали уборку, Иван Пантелеич, – оправдывал­ся дежурный, – да только пользы никакой. Летит все…

Я разделся и лег, но уснуть не мог. Должно быть, я очень сильно ударился затылком о стенку. В голове гу­дело, и я с ужасом думал о том, что могло бы произойти со мной, не окажись поблизости боцмана.

Скорее бы попасть в Архангельск.

– Оля, – позвал я в полусне.

Дверь кубрика отворилась, и вошел старик с бород­кой в белом халате, очень похожий на доктора, кото­рый лечил дедушку Максимыча.

– Кто ты? – сказал доктор. – Мальчишка, ученик, ветрогон, сын матроса. И не больше!