Первая кровь
Шрифт:
— Понятно, — ухмыльнулся детина, — побродяга. Эк тебя занесло. А к нам на кой хер приперси?
— Голодно у нас, дяденька, — нарочно размазывая грязь и сопли по чумазой мордашке, принялся сбивчиво объяснять Вовка. Даже слезу пустил для пущего эффекта. — Тятька с мамкой умерли давно, а я у бабки на выселках жил. А надысь бабка преставилась, вот я доел все, что оставалось, и пошел… Подайте сироте ради Христа, дяденька, будьте добреньки!
— Понял я теперь, почему тебя в интернат
— Козюкино, дяденька, — поправил Вовка мужика, а вдруг проверяет хитрый хиви.
— Козлюкино, Козлятино — не один ли хрен? — презрительно сплюнул полицай. — Значит, говоришь, бабка тебя ховала?
— У бабки жил, дяденька. Подайте ради Христа горемыке, круглой сироте! — вновь затянул Вовка свою песню.
— Жрачки я тебе не дам! — отрезал полицай. — Своих проглотов хватает. А вот в приемник интерната сведу. Тут у нас не твое Козлятино, тут у нас порядок, тут не забалуешь!
— Дяденька, пожалуйста, не надо меня в интернат! — испуганно заверещал Вовка.
— Это почему еще? — не понял полицай. — Там жрать дают, крыша какая-никакая над головой. Немцы, они народ серьезный… Хотя те еще сволочи — дохнуть свободно не дают: все проверяют, перепроверяют… — неожиданно пожаловался он. — Но всяко лучше краснопупых. Этих я, как бешеных собак, на столбах…
— Дяденька, ну не надо меня в интернат! — взмолился Вовка, потихоньку пятясь от забора. — Мне бабка говорила, что в интернате с голодухи людей едят да печи лагерные костями топят…
— Чё, дурак совсем? И бабка твоя, полоумная, совсем, видать, на старости из ума выжила! А может, ты жиденок? — вдруг всполошился полицай. — Вона рожа какая смуглая…
— Не, дяденька, не жиденок я! Русские мы, Путиловы. А рожа черная, так это не мылся я давно.
— Вот в интернате тебя и помоют, и накормят.
— Не хочу в интернат! — вновь испуганно пискнул мальчишка, затем резко развернулся и задал стрекача.
— Стой, паскуда! — заорал ему вслед полицай, но мальчишка уже сиганул в дыру забора ближайшей разрушенной избы и скрылся из глаз мужика. — Попадешься еще мне!
— Помечтай, урод! — прошипел Вовка, пробираясь сквозь заросший бурьяном огород. — И не от таких уходил…
Пробираться к центру поселка мальчишка решил огородами. Действовать в райцентре оказалось не так-то просто.
— Угораздило же сразу нарваться на полицая, — ворчал себе под нос мальчишка, перебегая через очередной огород. — Чё им тут, медом намазано? — возмущался он, спрятавшись за заброшенной стайкой для свиней, когда по улице проходил полицайский патруль. — Давайте валите отсюда поскорее, — шептал он, не выпуская немецких прихвостней из своего
— Мальчик, ты откуда? — Поглощенный слежкой за хиви, Вовка не заметил, как к нему подошла женщина — видимо хозяйка дома, во дворе которого он прятался.
— Ой! — От неожиданности Вовка подпрыгнул. — Я, тетенька, из Козюкино… — Мальчишка быстро оправился от испуга и, шмыгая носом, постарался разжалобить хозяйку дома.
— Ох, бедненький, как же ты сюда зимой-то добрался, — всплеснула рукам женщина. — Далеко ведь и холодно. А ты вона какой худенький.
— Голодно, тетенька, было. Сирота я, круглый. У бабки жил, да преставилась она…
— Ох ты, горемыка! Ладно, пойдем в дом, покормлю тебя. Звать-величать как?
— Вовкой звать, — ответил мальчишка. — Путиловы мы… Я… Никого ведь из родни не осталось.
— А моих в интернат забрали, — горестно вздохнула женщина. — Уж три годка как. Почти не вижу их, кровиночек моих… — По щекам женщины покатились слезы, которые она промокнула кончиком платка, наброшенного на плечи.
— Не плачьте, тетенька, — Вовка погладил хозяйку дома по руке, — все хорошо будет.
— Не верю я в это, малыш. — Хозяйка ласково погладила Вовку по голове. — Так и живу от встречи до встречи… Чего встал на пороге? Скидай свое пальтишко и в хату проходи.
— Я, тетенька, натоптать боюсь — вона какая у вас чистота, а у меня валенки грязные…
— Так ты их тоже скидай, — предложила тетка. — Под лавкой в углу чуни возьми. Старшого моего… — Она вновь не удержалась и всхлипнула.
Вовка быстро скинул пальто, снял валенки, достал из-под лавки старенькие, но еще добротные чуни из овчины и засунул в них ноги. Приятное тепло и мягкость овечьей шерсти после тяжелых растоптанных валенок показались мальчишке верхом блаженства. Он подбежал к печке и приложил озябшие руки к теплым побеленным кирпичам.
— Хорошо! — помимо воли вырвалось у мальца.
— Ох, бедненький ты, бедненький! — вновь заохала сердобольная женщина. — Как же ты дальше один-то бедовать будешь? Пропадешь ведь.
— Ничего, тетенька, — ответил отогревшийся и оттого повеселевший Вовка, — перебедуем!
— Я бы тебя оставила у себя… Но сам знаешь — не могу. В интернат тебе надо. У нас в поселке есть, где детки мои…
— Да что вы все, сговорились, что ли? — недовольно буркнул Вовка. — То полицай толстомордый грозился в интернат свести, то вы…
— Толстомордый? — Тетка поняла, о ком идет разговор. — Так ты на Егора Рябченко наткнулся? Этот гад перед фрицами выслуживается. Сколько он, сволочь, людей хороших загубил… — Женщина закрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи, и вновь разрыдалась.