Перуновы дети
Шрифт:
Электричка остановилась, и отец Андрей вышел на маленькой глухой станции. Пройдя несколько шагов, он остановился и замер в недоумении: откуда пожар? – так ярко полыхало над лесом зарево. И только потом понял – это огненно-апельсиновое небо на востоке – рассвет, а быстро проносящиеся клубы дыма – не что иное, как гонимые быстрым ветром обрывки туч. Они отслаивались от сплошной тёмной массы, сгустившейся на южной стороне неба, и рваными, расплывающимися кусками проносились друг за другом через разгорающуюся багряными красками палитру востока, словно мимо гигантского окна, подсвеченного изнутри, и действительно
А низкие, гонимые ветром тучи становились всё более угрюмыми и походили на мрачных медуз, проплывающих, шевеля своими щупальцами, так низко, что, казалось, могли зацепиться за верхушки деревьев.
Отец Андрей стал спускаться с насыпи по тропинке, ведущей через рощицу к небольшой деревянной церквушке, продолжая наблюдать за небом. Вот от серой массы оторвался особенно большой пласт и поплыл, закрыв почти всю панораму востока. И сразу потухли краски, с неба сошла радостная улыбка рассвета. А тучи, подобно несметному чёрному воинству, пошли сплошной чередой, только в редких разрывах мелькали розоватые блики. Вскоре весь восток стал серым, и день родился бледным, будто больным. И когда уже, казалось, бесцветный приглушённый день вступил в свои права, из-за горизонта в узкой полосе образовавшегося просвета вдруг полыхнуло всей яркостью набравшее силу солнце, словно утверждая, что оно есть, и не исчезло за густой пеленой туч, а продолжает неизменное восхождение к теплу, свету и жизни.
Рощица преобразилась. Каждый куст, травинка и дерево вспыхнули бриллиантовым блеском капель росы, холодных и крупных. Увлажнённые, уже начавшие кое-где опадать листья не шуршали, и идти по ним было тихо и легко.
Отец Андрей любил ходить через эту рощицу во все времена года, но осень была для него лучшей порой. Природа всегда являлась для него иконой высочайшего класса, и обычное облако, птица, дерево значили порой гораздо больше, чем иная картина на религиозную тему. Всякий раз, отмечая неповторимость предопределённых Всевышним процессов, он дивился мудрости и сложности сотворенного Им мира.
Сегодняшняя победа Солнца обрадовала отца Андрея. Он воспринял это как добрый знак. Сопрягая со своими мыслями, рассуждал: добрые человеческие дела непременно должны иметь вознаграждение, а неугодные – наказание. Вот Вячеслав говорит: всё, что после нас остаётся, – это память людей. Только ли память? А ежели человек совершает подвижничество в уединении, если об этом никто из людей не знает, значит, и памяти о нём никакой? И дела его совершены впустую? Нет, так не может быть. И я люблю Господа за справедливость воздаяния каждому по делам его, это основа основ! Вера в справедливость, в Господа, даёт человеку силу, надежду, терпение, помогает добру победить силы зла…
Солнечная роща. Приглушённый звук шагов. Размышления об истине. Отец Андрей не мог предположить, а Бог не подсказал или не захотел подсказать, что уже близко, почти рядом, так же неслышно ступая по мокрой от росы траве, крадётся Зло.
Разрушение.
Смерть.
Углублённый в себя отец
Мрак, победивший Солнце.
Убийца опустил топор, посмотрел на упавшего священника. Оглянувшись по сторонам, взял выпавший из обмякших рук чемоданчик и скрылся так же незаметно, как пришёл.
Ничего не изменилось в мире. Солнце продолжало всходить. На деревьях посвистывали птицы, ветер шумел в кронах. И эта повседневная обыденность казалась жестоким равнодушием по отношению к совершенному только что злодейству. Неподвижный священник, с багрово-красным, сочащимся кровью затылком, лежал ничком на тропе, ведущей к храму.
Неужели ничего не изменилось?
Ещё хлопотала по хозяйству ничего не подозревающая матушка Наталья. Ещё сходились к заутрене в маленькой церкви люди, каждый со своими заботами и планами на грядущий день. Ещё никто не знал, что опустился кровавый топор.
Что изменилось в мире?
Капитан велел остановиться, и все трое явственно услышали эхо выстрелов и разрывов гранат.
– Это в районе заставы, – побледнел Володя.
– Может, нападение на шестую – только отвлекающий маневр, а основной удар здесь? – встревоженно предположил капитан.
Оба повернулись к Чумакову, ожидая его распоряжений, как старшего по званию.
– По рации с заставой связаться можно? – спросил он.
– Отсюда бесполезно, товарищ майор, горы, а рация у нас слабенькая…
– Тогда ничего не остаётся, как выяснить обстановку на месте. Поехали, и побыстрей!
Уазик помчался вперёд. Звуки боя становились всё ближе. Когда разгорячённый автомобиль влетел на очередной подъём, Юрий Сергеевич, перекрикивая шум, указал на подножие одной из скал:
– Вон там удобное место, можно остановиться!
Двигатель умолк. Все трое выпрыгнули из машины и, пробежав с десяток метров, выглянули из-за скалы. Отсюда хорошо была видна почти вся застава: строения, вышки, две из которых горели. С возвышенности в сторону заставы проносились белые шлейфы ракет. Пограничники отвечали плотным автоматным и пулемётным огнём.
Трое несколько секунд наблюдали за происходящим.
– Обложили, гады, и сверху кроют. Нашим бы сюда, за скалы отойти! – заволновался Володя.
– Да, тут место подходящее, – согласился капитан. – Только вот рядом с КПП – огневая точка, – продолжал он, разглядывая в бинокль, – а в ней, похоже, моджахеды засели… Так, гранатомёт у них, ДШК и калашей ствола три…
– А точку ребята на совесть делали, вон каких глыб наворочали, в ней долго держаться можно… – рассуждал Володя.
Над головой вжикнула шальная пуля и ударилась о скалу, обсыпав водителя крошкой. Он инстинктивно пригнулся.
Чумаков тоже взял бинокль, изучая панораму боя. Он прекрасно понимал, что Юрий Сергеевич и Володя – боевые пограничники и разбираются в подобных ситуациях гораздо лучше его. Но звание старшего обязывало принимать решения и брать ответственность на себя.