Перстень Люцифера
Шрифт:
При царской чете постоянно подвизались различные маги, чародеи, юродивые, ясновидящие, кудесники, исцелители. Среди них: некая Дарья Осипова, странник Антоний, ворожея Матрена-босоножка, юродивый Митя Козельский, чернокнижник француз Папюс и австрийский маг Шенк.
Но особое влияние (до появления Григория Распутина) на Николая и Александру имел некий месье Филипп, в котором, по мнению некоторых весьма авторитетных мистиков и оккультистов, воплотился бессмертный дух великого Калиостро, то есть Филипп был воплощением графа Калиостро в новой эпохе. Следует сказать, что обновленный Калиостро был еще более сомнительной личностью, чем прежний. Лионский колбасник, затем фельдшер, он участвовал в различных мошеннических махинациях и преследовался французской полицией за шарлатанство.
Однако у него имелись и явные преимущества перед предшественником, закончившим свою жизнь в тюремной камере.
Как свидетельствует история, граф Калиостро в своем первом варианте предрек Людовику XVI и Марии-Антуанетте Французскую революцию 1789— 1793 годов, неисчислимые бедствия и их собственную гибель на эшафоте. А новое воплощение графа Калиостро в лице месье Филиппа обещало русскому самодержцу спокойное царствование, неизменную любовь народа и долгие, долгие годы благоденствия. Более того. Царица, как назло, рожала только дочерей и никак не могла подарить царю и России цесаревича. Граф Калиостро в облике месье Филиппа твердо и безоговорочно обещал помочь этому горю. У ее величества будет наследник.
Месье Филиппа поселили рядом с царской спальней, чтобы ему легче было выполнить данное им обещание.
Царская чета доверяла новому воплощению «великого кофта» во всем. Для месье Филиппа не было в России никаких тайн — ни интимных, ни придворных, ни военных, ни государственных. Он знал все, начиная с того, какая фрейлина с кем спит, и кончая сверхсекретными сведениями о мобилизационном плане России.
Трость месье Филиппа с набалдашником в виде рыбьей головы, приносящая, по мнению Николая II, удачу, всегда находилась в салон-вагоне царя во время его поездок (позднее рядом с нею была поставлена палка Распутина).
А Александра Федоровна, полная глубокого почтения к новому и столь удачному воплощению графа Калиостро, восхищенно писала своему венценосному супругу: «Наш друг Филипп подарил мне образ с колокольчиком, который предупреждает меня о близости недобрых людей, мешает им подойти ко мне поближе».
Между тем, по сведениям, которыми располагал в силу своего служебного положения Кортун-Белозерский, появление при русском дворе этого авантюриста не было случайностью. Важную роль в счастливой судьбе Филиппа сыграл известный агент немецкой разведки князь Михаил Михайлович Андронников, который без ложной скромности именовал себя «адъютантом господа бога» и в подтверждение этого высокого звания взятки давал только старинными иконами. Именно Андронников представил Филиппа любимой фрейлине царицы — Вырубовой, а та, в свою очередь, привела его к Александре Федоровне. Сам же «адъютант господа бога» получил Филиппа в Лондоне в подарок не от кого иного, как от Алистера Краули, которым так интересовался Яровой. Скрываясь от французской полиции, Филипп уехал в Лондон, где вскоре оказался на мели. Краули помог неудачнику деньгами и привел его в отель к «адъютанту господа бога», который уже две недели как находился по каким-то своим делам в Лондоне. «Если его вымыть и прилично одеть, он может стать великим человеком»,— сказал Краули Андронникову. И, как показало дальнейшее развитие событий, Краули на этот раз не ошибся: Филипп действительно стал одной из самых влиятельнейших фигур при русском дворе.
Краули и в дальнейшем не обходил вниманием своего протеже. Этот «международный прохиндей», по определению Кортун-Белоэерского, сразу же понял, какую выгоду можно извлечь из близости Филиппа к царю, и организовал своеобразное коммерческое предприятие. Полученную от Филиппа информацию — военную, политическую и экономическую — Краули ухитрялся продавать сразу нескольким покупателям.
Для пересылки за границу секретных материалов он создал в Гельсингфорсе «почтовый ящик». А позднее, используя свои связи среди масонов, организовал «почтовый ящик» и в Киеве.
Все это имело для Ярового исключительно важное значение. Он уже знал, что основной узел задуманной им операции будет завязываться в Киеве, где безмятежно проводил свой отпуск, скорее всего бессрочный, бывший
Глава VI
На следующий день после разговора с Кортун-Белозерским Яровой выехал в Москву.
Посещение ВЧК мало что дало. Здесь знали Ковильяна-Корзухина как сотрудника германского посольства и одного из участников тайных переговоров немцев с контрреволюционным подпольным «Правым центром». Но этим сведения о нем и ограничивались. Работы в ВЧК хватало и без Ковильяна-Корзухина.
Несколько больше Яровому повезло в Московском уголовном розыске, где он довольно быстро вышел на нужного ему человека — субинспектора Волкова, служившего до революции в сыскной полиции, щеголеватого, с аккуратно подстриженной щеточкой усов.
— Помню этого господина и даже очень хорошо-с,— сказал он, выслушав Ярового.— Мы его на основании логики установили. Как? А вот так. Революция, ведь она не только, скажем, на честных людей, но и на мазуриков воздействие оказала. Вор у нас нынче избалованный пошел, разборчивый: не все берет, что плохо лежит. Одно подходит — другое нет. Золотишко, к примеру, возьмет, камушки — возьмет, деньжатами не побрезгует, одеждой, обувью. А предметы изящных искусств — миль пардон! От картин и бронзы рыло воротит. Почему? А потому, что не дурак. Куда ему, скажите на милость, девать картины, скульптуру. бронзу и прочие атрибуты? Нет покупателей, повывелись. Одни на юг подались, другие — за границу, третьих ЧК на «луну» отправила. Так что мы таких краж в текущем восемнадцатом году вроде бы и не имеем. И вдруг, на тебе — одна кража картин, другая, третья... Анекдот! Вот и забрало меня любопытство: что за глупый домушник-интеллигент на мою голову объявился? Что за гастролер в Москву белокаменную прибыл? Покрутил своих ребят, повертел, кому хвост прищемил, кому руку — заговорили. И вовсе, говорят, не гастролер и не интеллигент, а ваш старый крестник, Борис Кузьмич,— Васька Дубонос. — «Васька?» — «Васька».— «Дубонос?» — «Дубонос».— «А не врешь ли, сукин сын?» — «Век свободы не видать!» Что тут будешь делать? Стали вылавливать Ваську. Выловили, спеленали. «Ты?» — спрашиваю. «Я»,— говорит. «Свихнулся?» — спрашиваю. «Никак нет,— говорит,— сызмала ко всяким художествам слабость имею».— «Что ж ты,— говорю,— шесть лет по квартирам кадрили танцуешь и все мимо изящных искусств протанцовываешь, а на седьмой год вдруг в Рембрандты подался?» Жмется, несуразицу несет. Но куда денешься? Раскололся. В аккурат на две половинки. Оказалось, наводчик у Васьки завелся. Вот этот самый господин. Он, значит, Дубоносу квартиры для поживы указывал, а потом ворованное покупал. По дешевке, понятно, покупал, но Васька-то небалованный, непривычный к большим кушам, крохобор.
Ну, на наводчиков статья соответствующая у нас имеется. И на скупщиков краденого имеется...
Квартиру этот господин на Покровке снимал, у госпожи Усатовой. Ничего такая дамочка, в самом соку, в последней стадии зрелости — и на взгляд, и на ощупь. Ничем бог не обидел: и рожица смазливая, и бюст по первому разбору — рюмку с водкой поставишь, не опрокинется, и за словом в карман не полезет. Как потом я узнал, не только квартирной хозяйкой она для него была. Ну, это ихнее дело...
Заявились мы к нему с обыском. Не пускает. Я, говорит, датский подданный.
«А датским подданным,— спрашиваю,— наводкой и скупкой краденого дозволено заниматься?»
Я, говорит, Ленину и Троцкому жаловаться буду.
Это, отвечаю, пожалуйста. Хоть Предсовнаркому, хоть Наркомпроду. Кому хочешь, голубчик, жалуйся. На это у нас теперь полная свобода. А дверь, будь любезен, открывай, а то взломаем. Открыл. Понял, что деваться некуда: Ленин и Троцкий далеко, а мы — рядом.
Произвели у него обыск. Персидскую бронзу из собрания Халатова изъяли, шесть картин, этюды всякие, рисунки, скульптурки и вот это...