Перстень Харома
Шрифт:
У Бандрандоса была своя философия, которая помогала ему водить своё стадо миллионы лет, не потеряв ни одного барбероса, помогавшая ему всегда иметь нужное количество амомедаров. Это философии поддерживались его барберосы, видевшие реальные результаты неуклонного роста стада и его стабильности.
В сущности, философия была чрезвычайно проста и, переведённая на человеческий язык, гласила: если хочешь иметь кусочек амомедара на вечер, накорми его с утра. Обычно, приземлившись на планету, амомедары напитывались эмоциями, а когда приходила пора улетать к следующей звезде, то оставляли одного недремлющего барбероса, который
Впадая в нечто похожее на транс, барберосы начинали своими симпотами теребить амомедара, извлекая из него эмоциональные ощущения и наслаждаясь ими до следующей звезды. Использованных амомедаров опускали на планету, чтобы они снова набрали эмоций, вырастая до прежних размеров.
Амомедарами торговали, но очень редко. Обычно, их обменивали на что-то чрезвычайно нужное или дарили Хранителям за разрешение пасти своё стадо на планете, но делалось такое нелегально, хотя нарушений законов Кольца в таком дарении не было. По негласным законам Кольца принимать амомедаров не рекомендовалось, что, по существу, соответствовало запрету.
Бандрандос приземлился возле дома Манароис, чем перепугал всех помощников Манароис, только Туманный Кот был невозмутим и спокоен. Встревоженные коровы поднимали глаза на громадину барбероса и тревожно мычали, что же касается людей, то они были растерянны не меньше животных.
— Что это за чудо? — спросила Марэлай, прячась между отцом и матерью, но Хенк ответить дочери не мог, так как и сам не знал, с чем они столкнулись.
Поднимаясь выше дуба у колодца, барберос окинул симпотами всю компанию, собравшуюся возле странной сущности, которую млекопитающие называли Туманный Кот, и решил, что так называемый Кот всё расскажет или он его так размажет, что тот будет собирать своё эго не меньше ста гигапрасеков.
К его удивлению кроха Кот, именуемый Туманным, легко согласился обменяться содержимым глифом и Бандрандос заподозрил неладное, но снова взглянув на кроху, понял, что Туманному Коту деваться некуда, кроме как раскрыться. К тому же сам барберос не боялся раскрыться, так как любой, познавший его философию, становился его сторонником. Кот, пусть и мелочь, но приятно. Таких маленьких сущностей у него в стаде не было и это тешило его эго.
С этой мыслью Бандрандос раскрылся, объединяя свои глифомы с глифомами Туманного Кота, и погрузил свои симпоты внутрь общего пространства памяти. Захлестнувшая его волна эмоций, похлеще амомедаров, выбила его эго из колеи, увлекая в столь странный мир, наполненный яркими красками ощущений, неведанных им никогда, что Бандрандос потерялся и не помнил, кто он.
— Кто я? — спросил он у Туманного Кота.
— Ты мышка, — объяснил Кот, подбрасывая из глифом образ мышки.
Бандрандос тут же превратился в громадную мышку и Марэлай за спиной родителей некстати захихикала:
— Котик сделал себе мышку!
Огромная мышка, осмыслив себя и своё место в пищевой цепочке, увидела новыми глазами Туманного Кота и так задрожала, что в деревне Леметрии, находящейся не совсем далеко от избушки Манароис, подумали
— Ты меня съешь? — спросил Бандрандос, задрожав ещё больше, так, что у Витера, стоящего ближе всех к нему, зубы начали выбивать чечётку.
— Нет, — ответил Туманный Кот, — ты мне друг и в обиду я тебя никому не дам.
С этими словами он лизнул Бандрандоса в нос, а тот, не веря в чудо и подумав, что его начинают кушать, благополучно брякнулся в обморок. Туманный Кот, видя, что переборщил, сказал Перчику:
— Принесите ведро воды, — а сам начал впрыскивать в сущность новоявленной мыши эмоции эйфории. Перчик с маху плюхнул ведро воды в острую морду громадной мышки и та пришла в себя:
— О, тёпленькая пошла, — вытянула она из глифом чьи-то эмоции, хотя вода была колодезная и холодная, как лёд.
— Ты мне друг? — спросила мышь, обнимая передними лапками Туманного Кота, который исчез под этими лапками.
— Друг, — подтвердил Туманный Кот, выныривая из-под необъятной мышки.
* * *
Находиться в плену у влюблённого маньяка оказалось не так просто, и Маргина задним числом пожалела Байли, просидевшую в Эссенариуме намного больше дней. Если в первое время её забавляли возникающие на стене надписи, то на следующий день они уже вызывали раздражение и желание завыть волком, чтобы разорвать на куски Харома.
Она не знала, что придумал товарищ Тёмный, который пообещал вернуться и всё уладить, но ждала его с нетерпением, и не только из-за Харома. Почему-то так получалось, что все её мужчины обожали ходить на сторону, а потом исчезали из её жизни. «Может, товарищ Тёмный такой же, соблазнил даму и бросил!?» — подумала Маргина и решила, что если и этот сбежит от неё, то она поставит на мужчинах три больших креста.
Чтобы не тратить время зря, Маргина надумала попробовать себя на поприще психиатра и на второй день вызвала Харома к себе, чтобы он явился перед её ясные очи. Тот надписью на стене сообщил, что не может появиться перед любимой в своём виде, так как не хочет её пугать.
«Какие скромные у нас пошли маньяки», — подумала Маргина и почувствовала, что её слова не очень понравились Харому. Она решила, что разговора не избежать и предложила:
— Ты можешь принять облик Мо, — и Харом ответил на стене: «Могу», — появляясь перед Маргиной огромным рыжим котом. Маргина рассмеялась – она-то думала, что Харом появится в человеческом образе Мо.
«Человеческий вид Мо вызывает у тебя неприязнь», — ментально сообщил ей Харом и Маргина, ещё вздрагивая от хохота, с удовольствием уцепилась руками в так знакомую шерсть кота. «Ах, как приятно!» — млела она и, забравшись коту на спину, приказала:
— Вези меня в сад!
Она прилегла на мягкий рыжий ковер и закрыла глаза, ощущая плавную ходу Харома. «А, ну его, разговор этот», — расслабилась Маргина, откладывая лечебные процедуры для Харома на потом ... потом ... потом ...
Проснулась оттого, что ей стало холодно. Оказалось, что она совсем погрузилась в человеческие рецепторы, заснула и почувствовала холод, несмотря на то, что ей никакой мороз не страшен и, даже, в космосе она свободно может существовать. Харом, словно заведенный пружиной, всё также кружился по саду, невзирая на то, что был уже вечер.