Перламутр

Павлик Анастасия

Ею откровенно любовались и мужчины и женщины, потому что она была воплощением греха как для тех, так и для других. Маленькая девочка с длинными ванильными волосами и большими голубыми глазами. Лолита. Смех точно ювелирное украшение, которое можно повесить на цепочку и носить вместо талисмана.

— Эд, малыш? — обратился Константин к мальчишке.

— Бургер и что-то прополоскать рот.

— Феликс, дружище?

Я был не голоден.

— Два ваших фирменных супа, бургер и кола. И, черт возьми, побыстрее!

Рыжеволосая

крошка за кассой растаяла от подаренного ей воздушного поцелуя.

Константин водрузил заказ на поднос и протиснулся в дальний угол зала. Влюбленная парочка после нежного «пролейте слезы или убирайтесь к черту» любезно освободила для него место. Лихо смахнув на пол салфетки и брошюры с ухмыляющейся рожей Человека-Цыпленка «Моя Ферма — Ваша радость!», Константин пригласил всех располагаться с комфортом. Мы разместились тесной компанией. Нимфетка тут же прильнула к Константину и они, на зависть посетителей, занялись друг другом. Эдуард меланхолично пододвинул к себе поднос и, развернув упаковку на своем бургере, апатично принялся поглощать горячую биомассу.

— Отвратительно, — улыбнулся я ему.

Ребятенок с ярко-белым пушком на голове созерцал меня широко распахнутыми глазами. Я смотрел на ребенка до тех пор, пока он не разревелся. Тогда извлек из внутреннего кармана Папу и положил на стол. Свет срикошетил от металлической капсулы. Просто очередное лекарство. Лекарство, которое излечит вас от самих себя, всего-то.

Константин резво откликнулся на мое действие, его рот был измазан в голографическом блеске:

— Спрячь, черт возьми, это излишество!

Я наклонился, степенно сгреб парня за воротник и потянул на себя. Нимфетка откинулась на стуле, не потрудившись поправить юбку. Она вытирала губы, наблюдая за нами. Эдуард с неоновыми глазами продолжал жевать бургер.

— Я не подписывался на остальное дерьмо, детка, — прорычал я в лицо черноволосому парню. — Оно мне не нужно, просекаешь фишку? У меня был лучший друг. У меня была невеста. Но, видимо, это не вписывалось в грандиозный замысел Белого Короля. Теперь у меня нет ничего. Давайте покончим с этим как можно быстрее. Сечете, цыплята?

Эдуард отхлебнул содовой и, подхватив то, что осталось от бургера, встал.

— Да, — кивнул Константин. Он не делал попытки разжать мои руки. Он просто смотрел мне в глаза с очень близкого расстояния и видел в них боль. — Да. Это — дань тем, кого с нами больше нет. Кого скоро не станет. Прости… брат.

Мы поняли друг друга.

— Идем, — позвал Эдуард. — Бери Папу и идем.

Мальчишка был человеком, редкой птицей; но он заблудился, потерял дорогу домой. Мы все потеряли эту дорогу. Дорогу из желтого кирпича.

Возле двери в уборную Эдуард остановился и, сплюнув в бумагу непрожеванный кусок, скомкал и бросил на пол, что тут же живенько прокомментировала парочка в плащах; на воротниках их плащей было по значку: «МЕХАНИЗИРУЙСЯ!

ЭТО МОДНО!» Эдуард с пустым лицом ткнул в их сторону руку с оттопыренным средним пальцем. Вам надо было видеть, как этот мальчишка осадил механизированных! Стайка детишек в кружевных одеяниях, отмечающая в стеклянной комнатке с животворящими иконами Человека-Цыпленка на стенах чей-то день рождения, пришла в пузырящийся восторг. Один из малышей повернулся к пасущему их клоуну и спросил, что значит жест Эдуарда. Что-то в этом роде. Парочка в плащах сверлила нас гневными взглядами, а клоун что-то бессвязно бормотал о гармонии — по-моему, у парня случился припадок.

Уборная была небольшой, насквозь пропахшей кокосовым мылом и дешевым моющим средством. Какой-то тип, шипя и корчась, остервенело мыл руки: драил кокосовым мылом, затем — тер бумажной салфеткой и сушил. И вновь — драил, тер, сушил; он явно был увлечен собой. Да, согласен, чудное развлекалово. Я подошел к нему сзади, наклонился, шумно втянул воздух возле самой его шеи и заботливо прорычал что-то в духе «я могу снять любые штаны и стресс». Тип мгновенно ретировался, хлопнув дверью. Эдуард щелкнул замком на двери и повернулся ко мне. Тонкий и гибкий, как лоза, глаза смотрят недоверчиво и пристально.

— Смакуй давай, детка, — сказал я ему и протянул зерно. — Смакуй самое изысканное из яств с пира святых. Падающие звезды будут завидовать тебе.

Он принял зерно левой рукой — добрый знак — и безропотно заглотил. Некоторое время он неизменно пристально смотрел на меня, потом в его лице что-то дрогнуло. Закатив глаза, он осел на пол. А я уже начал прощупывать зерно.

Проникновения было мгновенным, будто ветер от оружейного выстрела. Уже больше года я не прикасался к хищной сущности зерен, но память об этом стремительно возвращалась.

Окружающее преобразилось, стало дружеством математических формул, уравнений и знаков бесконечности. Я брел сквозь программное обеспечение точно шаман сквозь сознание своей жертвы, парил в сухом море из информации, и информация благоговела передо мной. Это было шоу, и я был в нем мертвой звездой. Оно забрало меня высоко, и сделало звездой. А потом убило. Я активировал зерно как бог, хотя был всего-навсего шизом — психопрограммирование сделало из меня истинного шиза, я сгорел в пламени интуитивной математики, словно мотылек в огне.

Окружающее, с запахом кокоса, нахлынуло сокрушительной волной. Я осел на пол, холодная испарина выступила на лбу и над верхней губой. Эдуард свернулся клубком под стенкой. Все еще слабый от математических грез, я подполз к нему. Мальчишка открыл глаза и уставился на меня.

— Ну что, малыш, вставило? — примерно так и спросил я.

Он пялился на меня, затем кивнул.

— У меня… ощущение.

— Силы?

— Нет. Ощущение, будто мир использовал меня. Использовал и выбросил.