Периферия

Татур Сергей Петрович

— Я должен заклеймить себя? — воскликнул он.

— Нет, погладить по головке. Вы прекрасно знаете, что делать. Разве вы конченый человек? Разве рубль — это все, что есть у вас перед глазами?

— Вас понял… Я… Как я вам благодарен!

— Можно и так. Но как вы позволили себе пасть так низко?

— Я на других смотрел. И днем у меня вопросов не возникало. По ночам же приходили сомнения. В самой предутренней тишине, когда обрываются сновидения. Но, понимаете, огласка… Мне тогда и руки подавать не станут! А если совсем худо повернется, с конфискацией? Я перебирал варианты. Ни один не сулил ничего хорошего. Перестать брать — свои заклюют. И я говорил

себе, что не я придумал эту систему поборов, не я ею заправляю. Хотите, я с почином «Конец поборам» выступлю? — вдруг предложил он, жалко улыбаясь.

— Не юродствуйте.

— Эх, нехорошо-то как… Хоть удирай! Или…

Он остался стоять понурив голову. А Николай Петрович продолжил свой путь. Но, спохватившись, кинулся назад. К Андрею Климентьевичу его бросила неожиданная мысль: не сделал бы он с собой чего-нибудь. Он застал Дрынченко стоящим на том же самом месте, в глубоком моральном шоке.

— Эх, вы, Андрей Климентьевич! Все хорошее только теперь придет к вам, только после этого дня!

Дрынченко встрепенулся, словно стряхивал с себя оцепенение. Сказал:

— Может быть, как знать. Завтра будет виднее. Завязал, завязал!

Повернулся и растаял в ночи. Николай Петрович погладил волосы. Опустошенность прошла. Самое время было поплавать в озере. Но Катя уже мерила шагами дворовую дорожку, чутко вслушиваясь в ночь. «Я — прав!» — сказал себе Ракитин и пошел домой.

XXIII

— Сейчас девять утра. К вечеру мы должны положить на стол Абдуллаеву проект постановления «О критических замечаниях и предложениях, высказанных участниками пятого пленума Чиройлиерского горкома партии в адрес предприятий, учреждений и организаций города». Задача ясна?

— Так точно! — ответил Николай Петрович и встал по стойке «смирно».

Имея дело с Отчимовым, так поступали многие, демонстрируя усердие. Иронию Сидор Григорьевич проглотил и не улыбнулся. Жарко было, да и не расположен он был улыбаться какому-то Ракитину.

— Вы когда-нибудь готовили такие документы? — спросил он.

— Приходилось. В институте.

— Хм! Институт — не город. Вроде бы несложна работенка. Иванов сказал то-то, Ташматов — то-то. Но за всем этим — четкие формулировки, адреса, контроль исполнения. Мы создаем документ, с помощью которого инициатива участников пленума станет делом.

— Я много наслышан о вашем умении составлять документы, — сказал Николай Петрович.

Сидор Григорьевич оценивающе приподнял одну бровь. Но против очевидной лести не возразил. Его всегда воодушевляли прямые и косвенные подтверждения его незаменимости. Здесь он не ограничивался самотеком. Но, заботясь о своем авторитете, он часто прибегал к средствам весьма странным, дававшим кратковременный положительный эффект и непредсказуемые отрицательные последствия. Вместо того чтобы располагать к себе людей, делясь с ними опытом, оказывая помощь и поддержку, он противопоставлял себя им, объявляя все сделанное ими ничего не стоящим, а все сделанное им — эталоном партийной работы. Он перечеркивал документы, подготовленные не им, не оставлял от них камня на камне. Он не жалел для их авторов самых нелицеприятных эпитетов, давая понять, что только он в состоянии положить на стол секретаря документ, отвечающий самым высоким требованиям партийного делопроизводства. Но чем больше он старался для поднятия своего авторитета, тем ниже падала его действительная цена. Коллег Сидора Григорьевича почему-то не привлекала роль ступенек на лестнице его служебных успехов.

Отчимов

передал Ракитину выступления участников пленума, и заскрипели проворные перья. Николай Петрович с удовольствием делал извлечения из речи Шоиры Махкамовой: «Трикотажная фабрика удвоит выпуск продукции, если труд на предприятии организовать в две смены. Но эти предложения администрация постоянно отвергает. Директор фабрики С. П. Валиев часто ведет себя неэтично, злоупотребляет служебным положением, премирует своих дружков, а не победителей соревнования. Его моральные и деловые качества никогда не отвечали требованиям, которые партия предъявляет к коммунисту-руководителю. Я удивлена, что горком партии закрывает на это глаза». Ни страха, ни сомнений. Ракитин похвалил себя за то, что содействовал избранию Шоиры секретарем парторганизации трикотажников. Молодо, да не зелено. У нее было самое острое выступление.

Отчимов плохо переносил тишину. Вскоре он позвонил в буфет, полюбезничал с буфетчицей, смакуя воркующий тембр ее молодого голоса, и заказал чаю с лимоном. Продолжил диалог, когда она принесла чай. Улыбался, был мил. Говорил громко, его было слышно в коридоре. Ему нравилось, что его мог слышать и случайный посетитель.

— Какой высокий уровень работы показывает нам Центральный Комитет! — воскликнул он, выпив чай и прожевав дольку лимона. — Выступление Генерального — это окно, распахнутое в завтрашний день! Какая глубина анализов, какая сила выводов и обобщений! Теперь мы просто не имеем права работать плохо!

— Нам и раньше никто такого права не давал. Мы его сами себе присвоили. Когда человек чувствует к себе искреннее расположение, он выше головы готов прыгнуть. А мы расположение к человеку пытаемся инструкциями подменить. Нити контактов рвутся, и люди говорят: «Бюрократизм!»

— С вами, кажется, я сработаюсь, — сказал Сидор Григорьевич, словно размышляя вслух. Прицел его прищуренных глаз, однако, оставался жестким. — Вы достаточно умны, чтобы с вами сработаться. Я двину вас вперед, не сомневайтесь. Мне давно пора иметь здесь опору. Понимаете, все какая-то бездарь под руками вроде Эрнеста Сергеевича. Завистники оголтелые и свистуны. Ты им назидательное слово, а они кулак кажут.

— Абдуллаев строго-настрого наказал мне сработаться с вами, — обронил Ракитин, сознавая, что показывает быку красное. Его покоробила грубая посула шефа. Хотя принципу взаимной выгоды особенно вольготно там, где понятия порядочности и совести утрачивают свою силу.

— Абдуллаев сам бездарь! — неожиданно зло изрек Отчимов. Видимо, многие его желания были обречены на забвение с приходом Рахматуллы Хайдаровича на должность первого секретаря горкома партии. — Ну, взмыл на приливной волне, а ни кругозора, ни твердой руки. Поплавок! — Он вдруг спохватился, заморгал, запоздало коря себя за несдержанность и за то, что дал козырь в руки человека, который еще не проникся к нему должным почтением. — Ладно! Простите мне это маленькое лирическое отступление.

— Любое ваше мнение, доверенное мне, никогда не будет передано третьему человеку, — сказал Николай Петрович.

— Любопытно! — воскликнул Сидор Григорьевич. — Если это тактический ход, тогда мне все ясно. Если это действительное ваше качество, мне оно совершенно непонятно. Ведь если вы доложите Абдуллаеву о моем мнении о нем, мое положение несколько пошатнется, а вы сделаете шаг к моей должности.

— В такие игры я не играл и не играю.

— Ждете, когда вас заметят и оценят? Это наилучший способ остаться на том месте, где стоишь. Порода в вас какая-то… непонятная.