Периферия
Шрифт:
«Он не только большеголов, но и головаст», — отметил Николай Петрович, оглядывая массивную фигуру Абдуллаева и задерживая взгляд на его внимательных, широко расставленных глазах. Рахматулла Хайдарович не терпел крика, понукания, пренебрежения к подчиненному. Он знал, что взвинченные нервы не способствуют успеху ни одного доброго начинания, что атмосфера товарищества куда более благоприятна для работы, чем чинопочитание, безапелляционный тон и нетерпимость к иному мнению. Прежде Николай Петрович воспринимал это как должное. Теперь же был благодарен Абдуллаеву за дружеский тон, умение выслушать и дать совет.
После доклада к Ракитину вернулось нормальное расположение духа. Теперь он спокойно
— Вот что, — сказал он, раздувая отечные щеки, — я, конечно, погорячился.
— Я тоже вел себя не лучшим образом, — сказал Ракитин.
Фразу эту, каждое слово которой было обязательным, Отчимов выслушал бесстрастно, давая понять, что нормализации подлежит лишь форма их отношений. Что ж, Николай Петрович не набивался Сидору Григорьевичу в друзья-приятели.
— Теперь о ваших завтрашних задачах, — продолжал он. — Своими изысканиями занимайтесь сколько угодно. Может быть, вы углядели впереди что-то такое, чего я не в состоянии увидеть. Ваши предложения о Махкамовой и Сычевой, на мой взгляд, заслуживают внимания. Но прикиньте еще раз, промахи в этих делах дорого стоят. Скоро отчеты и выборы, тогда мы их реализуем. Парторганизацию комбината железобетонных изделий я проверю сам. И если нарисованная вами картина верна, мы поменяем секретаря и там. Даже если товарищ Тен, прекрасный хозяин и просто хороший человек, будет против. Воспитать такого руководителя не просто, и мы должны все перепроверить, прежде чем адресовать Ивану Харламовичу упрек в невнимании к партийной организации, даже, как следует из ваших наблюдений, в сознательном умалении ее роли. Да кто из уважающих себя директоров пойдет на это? Вот почему я усомнился: слишком неожиданно, прямо невероятно выглядят ваши факты.
— Я понимаю! Спасибо, что вы ограждаете меня от грубых ошибок.
— Утреннее недоразумение будем считать утратившим силу, — заключил Сидор Григорьевич.
«Как бы не так! — подумал Николай Петрович. Он не торжествовал, он только видел впереди себя простор и чувствовал подвластность этого простора ему, Ракитину. — Еще посмотрим, как будет выглядеть товарищ Тен на чистой воде, не заслоненной вами, Сидор Григорьевич!»
Мажорное мироощущение наполнило душу. Самоутверждение продолжалось, набирая силу и скорость, наполняясь горячей нетерпимостью человека честного ко всему тому, что есть зов выгоды и не есть веление совести и движение сердца.
XXI
Вначале у нас было только то, что мы привезли с собой в рюкзаке и чемодане. Мы постелили матрац на полу. Спать на нем было жестко, но мы не жаловались. В воскресенье пошли на толкучку. Этот летучий вещевой рынок почти стихийно возникал в чистом поле, близ города. Его гоняли с места на место до тех пор, пока не сочли, что он неистребим. Побарахтавшись в людской круговерти, поглазев на заскорузлое старье и модерновые американо-японо-сингапуро-гонконгские вещички, просочившиеся сюда из Афганистана, Одессы, Риги и других неблизких мест и немало смущавшие Катю престижными ярлыками, мы купили кровать и стол. Спинки кровати когда-то покрывал благородный никель, но он слинял за долгую жизнь, обнажив прочное и надежное железо, а сетка оказалась жесткой, неизношенной. Стол, длинный и прочный, наверняка имел канцелярское происхождение, но мы не стали углубляться в его родословную. Еще мы купили стулья. Мебель
— С приобретеньицем! — поздравила нас Авдеевна. — Эх, вы, птички перелетные!
Отсутствие привычного комфорта не очень-то нас стесняло. Вечера без телевизора, оказывается, были ничуть не хуже вечеров, проводимых перед голубым экраном. Я даже радовался, что избавился от этого назойливого члена семьи. Мы много читали и рано ложились спать. Когда мы просыпались в первозданной тишине ночи, Катя шептала мне вкрадчивые нежные слова, и я привлекал ее к себе, а ответных ласковых слов не говорил. В огромном перенасыщенном противоречиями мире не оставалось никого, кроме нас двоих. И ее не тяготило мое молчание, а меня не тяготил ее милый щебет. Она вспоминала наши поездки на мотоцикле за город, в сторону покрытых маками холмов. Я тоже вспоминал это, но не вслух. Это были неповторимые ночи, ни одна не походила на другую.
У нас с Катей все было хорошо. Но мне было плохо без Даши. И Катя видела это. Она видела это и старалась заглушить мою тревогу вниманием и нежностью. Но тревога не гасла. Правильно ли я поступил? Днем было не до копания в себе. Оставались ночи. Они были длинные и порой изнуряли так, как не изнуряла самая тяжелая работа. Ночи обнажали раны и делали боль нестерпимой. Я стал бояться ночей. Наступали минуты, когда мне было невмоготу, когда они проходили, оставалось чувство страха перед их возвращением.
Мы много гуляли в Карагачевой роще. Мы забредали в рощу и ночью, не боясь ее тишины и плотного мрака. Мы смотрели, как нас сопровождает луна и как ее свет пронзает черные кроны деревьев. Но и в эти часы смутная, потаенная тревога все равно существовала во мне, я не мог отогнать ее еще дальше. И Катя чувствовала мое напряжение, но старалась, чтобы я не замечал ее беспокойства. Друзей у нас еще не было, и мы гуляли вдвоем. Обойдя рощу, мы возвращались домой, и Катя заваривала индийский чай, густой и терпкий, словно красное вино. Мы пили чай и смотрели друг на друга, и Катя улыбалась. Но тревога не проходила. Я осязал ее как физическое нездоровье. И мне было страшно, что она такая живучая. Катя смотрела на меня с обожанием. Погасив свет, мы сидели обнявшись. Я гладил мягкие Катины волосы и обнаженное плечо. И вопрос, правильно ли я поступил, в эту минуту не мучил меня. Но беспокойство не исчезало, а только отодвигалось и затаивалось. Может быть, мы уехали недостаточно далеко?
Мы хотели жить друг для друга и для людей. Нам удавалось делать что-то полезное, и Кате и мне часто говорили «спасибо». Но жизнь друг для друга пока не получалась — из-за тревоги, которая не проходила. Тихой гавани, какой должна быть настоящая семья в нервотрепке буден, я пока не обрел. И у меня, и у Кати было что-то свое, во что мы не посвящали друг друга. Это была тревога, ее и моя. Она очень мешала нам, но тут мы ничего не могли поделать. Мне казалось, что моя тревога подвластна только времени, а не мне. Время же слишком медленно вершило свой бег.
— Ты почему не спишь? — вдруг спрашивала Катя среди ночи.
— Я сплю, маленькая. Я спал, но ты разбудила меня своим вопросом.
Я говорил неправду, и она знала, но не уличала меня. Я обнимал ее, но спокойнее не становилось. И только утром, когда на все ложились благостные солнечные лучи, и дело звало нас на нескончаемую вахту, и нашу неустроенную жизнь надо было как-то организовывать и устраивать, — только утром становилось лучше. Утром тревога отодвигалась до вечера, до ночи. Но и вечерами нам бывало хорошо. Правда, чувство, что я беру свое счастье взаймы, не проходило.