Периферия
Шрифт:
— Инжирчик, ручки изнеженные… «Да» и «нет» одного цвета! Здорово вы его!
— Кто открыл вам, что мы зовем Валиева Инжирчиком?
— Ваши девчата, кто же еще?
— Вообще это я отказываюсь понимать. Человек лишен данных, чтобы руководить, а — директор. За что нам наказание такое? Нам бы сейчас скорость приличную набрать. С хорошим директором мы знаете как могли бы работать?
— Спасибо, Шоира.
«А Инжирчик — психолог, — сделал Ракитин маленькое открытие. — Надо же: орденом соблазняет! Не боится. Ни мамы не боится, ни папы, ни чужого дяди. И потому не боится, что не драли его еще ремнем, не учили уму-разуму. Вседозволенность —
Ситуация складывалась не из гладких. Было яснее ясного, что Валиев не соответствует занимаемой должности. Но на докладную могли косо посмотреть. Прытка, прытка залетная пташка, умы-бороды-хвосты нужным людям защемляет, высокую свою порядочность выпячивает! «Будут синяки, — подумал он. — И пусть! Позорны они, что ли? Можно не давать им заживать, чтобы дольше ими гордиться».
— Знаете, сколько колхозных девчат я сюда привела? — вдруг сказала Шоира. — Шестерых одноклассниц, семнадцать односельчан. Думаете, это уважение ко мне? Это тяга к самостоятельности. А не так давно мы и не помышляли о жизни вне родного кишлака. Теперь этого уже нет. Пусть сама я недалеко ушла от родного дома. Другие пойдут дальше. Увидите, скоро страна узнает сыновей и дочерей моего народа не как продавцов фруктов на ее базарах, а как рабочих и инженеров на ее заводах.
— Вы, Шоира, пропагандист! Вам к людям идти надо, убеждать их.
— Я пойду! Дайте только повзрослеть. На девочку все знаете как смотрят?
— Догадываюсь. В связи с этим и у меня к вам деликатный вопрос: что плохого увидел ваш жених в том, что вы стали передовиком труда? Почему это его так покоробило. Я бы не стал проявлять любопытства, если бы это был единственный случай. Но я проследил судьбу многих женщин-узбечек, которые остались одинокими потому, что посвятили себя общественной работе.
Шоира порывисто встала, сняла шитую золотом тюбетейку с пышных кос, поддела под нее указательный палец, стала быстро вращать. Остановила резким прикосновением ладони. Снова завращала. Желтый светящийся круг золотого шитья заполыхал искрами. Положила головной убор на подоконник. Заходила по комнате, нервно теребя ладонью ладонь. Свет лампы то выхватывал ее разгоряченное лицо, то оно погружалось в тень. Смятение, вопросы и ответы самой себе возбудили ее чрезвычайно.
— Вам тяжело? Не отвечайте.
— Весь сегодняшний разговор не из легких. Со мной еще никто так не разговаривал, и я ни с кем не была так откровенна. Наверное, у каждого народа есть черты, которые его возвышают. И есть черты, которые привязывают его к прошлому, мешают перенимать то лучшее, что рождается в иной среде. Мой народ трудолюбив, добр и приветлив. Гость несет в дом радость общения, и его встречают как друга. Мой народ уважает мудрость отцов, традиции. Они во многом определяют отношения между людьми и отношения в семье. Мужчина — глава семьи. Так было, значит, так надо. И если женщина будет стоять в обществе выше мужчины, мужчине, который заранее смотрит на себя как на главу дома, рядом с ней будет неуютно. А кто же хочет для себя неуюта? Я думала
— Отсюда вывод не очень-то радостный: общественная работа резко уменьшает шансы девушки-узбечки на счастливую семейную жизнь.
— Пережить это гораздо труднее, чем потерю платья. Но я готова! Я люблю доказывать, настаивать на своем.
— Вы назвали сильные стороны своего народа. А каковы слабые?
— Не вгоняйте меня в краску.
— Русский размах без деловитости тоже не сослужил нам доброй службы. А наше «авось»? Наше прекраснодушие? Они собрали и продолжают собирать такую дань, которую и в рубли уже не переведешь. Хотите, я вам помогу, перекину наводящий мосток. Кто-то сказал, что жизнь на Востоке состоит из проявления уважения и восприятия уважения. Большим и маленьким начальникам здесь по традиции перепадает столько уважения, что для демократии остается совсем мало места.
— Вы это серьезно?
— Ну, не совсем. Но намек в моих словах весьма прозрачный.
— Мы, узбеки, часто ставим знак равенства между властью и вседозволенностью. Отсюда добровольная пассивность подчиненного. Раз вы начальник, вы приказываете, я исполняю, советов вам не даю. Ну, а если я начальник, я командую, и ваши советы мне ни к чему.
— Это ваш директор виноват в том, что вы так думаете. Но это не всегда верно.
— Не всегда, но часто.
— Я знаю прекрасных руководителей узбеков, которые уважают чужое мнение.
— Можно подумать, что вам известны одни эти примеры. Мой вывод не скоропалителен. Мы высоко ставим личное благополучие, благополучие семьи, и ниже — процветание общества. Сколько наших мужчин стремится в сферу обслуживания и за километр обходит завод, стройку! Их не пугает конвейер или башенный кран. Их привлекает возможность что-то иметь сверх заработка. А торговля, мастерские бытового обслуживания позволяют это. Разве это хорошо?
— Ваша убежденность горячая, об нее обжечься можно. Понимаю вашего жениха, который самоустранился. Он получал ожоги. Может быть, он и сейчас дует на больные места.
— Оставим это, пожалуйста!
— Скажите, Шоира, с чего бы вы начали, если бы вас избрали секретарем партийной организации?
— Я бы… разве это возможно?
— В принципе — да, — сказал Николай Петрович.
— Я бы к каждому коммунисту подошла, спросила, что нужно сделать, чтобы на фабрике был порядок.
— Ну, а если директору все это лишние хлопоты и порча крови?
— У меня он ничего не отменил бы. У меня он забегал бы.
— Рядом с вами вязальщица одна работает, Ксения Горбунова. Ее семья времяночку нам сдала. Как вы относитесь к ней? — спросил он после паузы.
— А-а! Мать-одиночка. Иной раз прикусит губу и готова одна против всех стоять. Цели перед ней не поставили.
— А вы поставьте.
— Что ж… если по-доброму… если не приказывать, не пригибать к земле!
— Договорились. Что вы делаете, когда с вами поступают нечестно?
— Как — нечестно?
— Возьмем самое привычное: обсчет в магазине.
— Я требую.
— И помогает?
— Еще как.
— Нужна ли вам помощь?
— Я привыкла сама. Возникнет нужда, я и к вам обращусь, не постесняюсь. Вообще-то я стеснительная, но приказываю себе, и застенчивость отступает и не мешает. Я так научилась управлять собой, что даже горжусь этим. Надо — улыбаюсь, надо — выступаю, надо — возвышаю голос. Умею, как заявил один интеллигент, держать вилку в левой руке, а нож — в правой.