Периферия
Шрифт:
Обо всем этом с видимой гордостью рассказал Ракитину секретарь парткома Вахаб Хакимов, инженер-строитель тридцати трех лет от роду, общительный, энергичный, статный и, судя по всему, везучий. Шесть лет он отдал специальности, вырос до начальника участка, мог взойти на следующую ступень, но его все больше увлекала общественная работа. Он был в восторге от своих людей, на которых целиком полагался. Хакимов был секретарем по призванию. Николай Петрович понял это по той теплоте, с какой он о них отзывался. Они, по его убеждению, были способны на все, и никаких золотых гор не
Ракитин попросил ознакомить его с протоколами партийных собраний. Но Хакимов сделал встречное предложение:
— Что бумаги? Никуда они от нас не сбегут, слишком их много в нашей жизни, большая власть им дана. Давайте-ка посмотрим наших молодцов в деле. Бумаги, к сожалению, не фиксируют всего этого.
— Не фиксируют? — переспросил Ракитин и доверительно улыбнулся. — Но почему?
— А то не знаете! — в свою очередь улыбнулся секретарь.
Вахаб сам управлял служебной машиной, оранжевой ходкой «Нивой». И в этой мелочи Николай Петрович усмотрел организующее начало порядка.
— Почему сами за рулем? — спросил он.
— А почему меня должен кто-то возить? — ответил Вахаб вопросом на вопрос — У нас все трестовское начальство само себя возит.
— Персональные машины без персональных водителей?
— Традицию эту оставил нам Дмитрий Павлович Голубев. Личность, я вам доложу! Все близко к сердцу принимал! Молока не завезут в детский сад, и про это дознается. Все у него работали на совесть, а он — лучше всех. Я мастером начинал, первый свой объект к сдаче готовил. Так он всю ночь вместе с моей бригадой бетонную смесь укладывал. Прожекторы светят, комары-мотыльки мелькают. И мы под прожекторами. Он никому не позволил себя обойти. Доволен был, как мальчик. Так вот, Голубев всегда сам водил служебную машину. Странность это или прирожденное уважение к копейке государственной, судить не берусь. Но если дурной пример заразителен, то и у хорошего своя притягательная сила есть.
— Кто был до вас секретарем парткома? — спросил Ракитин.
— Сабит Тураевич Курбанов, — сказал Хакимов. — Пятьдесят семь лет партийного стажа. Добрая, отзывчивая душа. Нас, молодых, его умению работать с людьми учить и учить. Но нет больше товарища Курбанова.
«Отцу семьдесят четыре, и он тоже и слушать не желает о пенсии, — подумал Николай Петрович. — Попробуй лиши его любимого дела, и для него жизнь кончится. Такие ли мы? Хакимов сказал прямо: «Не такие. Мы и самолюбивее, и себялюбивее».
«Нива» замерла. За дощатым забором находился будущий жилой дом. Бригада каменщиков вела кладку четвертого этажа. Ракитин медленно обошел оранжевую коробку дома. Что-то здесь было не как везде. Площадку не разрыли, не разворотили колеса и гусеницы. Ни один кирпич не валялся втоптанный в пыль. Все материалы лежали в контейнерах и штабелях у подкрановых путей. Как будто кто-то взял и перенес сюда картинку из учебника по организации строительного производства. Гостей увидели, им кивнули в ответ на приветствие — и все. Ими должен был заняться бригадир. И он поспешил к ним. Он
— Наше почтение партийному руководству! — поздоровался бригадир. Если он и был недоволен тем, что его отвлекли от дела, то не показал вида.
— Хозрасчет, — прокомментировал Хакимов. — Бригада товарища Пастухова полный здесь хозяин. Кстати, это всех устраивает. Один высокий гость облазил у нас здесь все, вопросов назадавал, а потом заключил: «Красиво работаете!» И правда, красиво. Хочется самому засучить рукава. Голубев так и поступал. Это нравилось. Но вспоминают о нем не потому, что он умел засучивать рукава. Он привел нас к порядку, порядок же всех заставил работать честно. Ни тебе беготни, ни нервотрепки. Сказано — сделано!
— Заяц трепаться не любит! — вклинился Николай Петрович.
— Какой заяц? — не понял Хакимов.
— Мой отец обожает эту поговорку. К слову пришлась.
— Я много поездил. Куда не побежишь за передовым опытом! Но, откровенно говоря, не видел, чтобы еще где-нибудь работали так грамотно. Вот вам и крошечный, затерянный в степи городок, вот вам и периферия!
— Секретарь прав, — подтвердил бригадир. — Мы работаем культурно.
— Вы член партии? — поинтересовался Николай Петрович.
Пастухов кивнул.
— И весьма активный! — прокомментировал Хакимов. — Когда берет слово на собрании, кое у кого душа в пятки уходит. Одни его критические замечания в моем талмуде занимают несколько страниц.
— В прекрасном тресте «Чиройлиерстрой» столько замечаний?
— Не вижу повода для недоумения. Тут правило одно: чем больше предложений высказывают люди, тем лучше дела у коллектива. Вы хоть полстраны обойдите, а это положение ни в одном месте не будет опровергнуто.
— Людям нравится, когда их предложения осуществляются, — согласился Николай Петрович. — Это повышает их значимость в глазах общества и в своих собственных. Но какой у ребят заработок?
— Рабочие получают на руки до трехсот рублей, я — больше. Но разница только в бригадирской надбавке.
— Но это не уравниловка! — заступился Хакимов. — Разницу в добросовестности учитывает коэффициент трудового участия.
— Под «нулек» мы никого не стрижем! — сказал бригадир. — Я за то, чтобы люди сохраняли свою индивидуальность на работе и во всем. Мне нравится, когда вокруг меня личности. Пусть дерзают. Мне, бригадиру, почет и уважение не за мои руки, а за общий успех.
— Легко ли прижился подряд?
— Я вам одно скажу: лбами стену не прошибали. Сейчас дело сделано, и оценить его несложно. Попробовали сами, без инженеров, и забуксовали. Тогда сделали участниками подряда и инженеров. Если я, к примеру, получаю на руки триста, а мой начальник, прораб, — двести, то он чувствует себя обделенным, и это мешает нам понимать друг друга. А зачем обделять прораба? Никому от этого никакой пользы нет. И пацану ясно, что руководитель не должен зарабатывать меньше подчиненного. Инженер, который получает меньше своих рабочих, — это глупо. Сейчас тысячи инженеров идут на рабочие места, чтобы не выглядеть нелепо и смешно.