Периферия
Шрифт:
Они еще обменялись мнениями, и Николай Петрович довольно быстро сообразил, что и с этим человеком он найдет общий язык. При этом он не мог не отметить, что Иргаш Садыкович ни о ком не отозвался ни хорошо, ни плохо, никому не дал оценки, ни о чем не предупредил, ни от чего не предостерег. Все, что нужно, он сам увидит и поймет. И правильно, что сам. Зачем входить в новый коллектив с грузом предубеждений? Спохватившись, он спросил себя, а какое же мнение вынес он о работнике идеологического фронта, с которым только что говорил? Да никакого мнения не составил, с этим он повременит до первого совместного дела.
Николай Петрович расслабился. Встал, сделал несколько дыхательных упражнений, благо в кабинете было просторно. Реакция мышц ему понравилась. Сел, откинулся на спинку стула. Увидел улыбающееся лицо отца, увидел мать, взволнованную, озабоченную, — он задал-таки ей задачу. Тепло наполнило его душу. Это была неожиданная, быстро промелькнувшая картина, видение, можно сказать. Ничего ему не надо было сейчас от родителей, пусть живут и здравствуют. И все, и все.
Зазвонил телефон.
— Я Отчимов, — пророкотала трубка. — Загляните, желаю на вас посмотреть.
«А где «пожалуйста»?» — запоздало подумал Николай Петрович, идя коридором.
Заведующий отделом оргпартработы Сидор Григорьевич Отчимов оказался личностью колоритной. За столом орехового дерева сидел человек невысокого роста, в добротном синем костюме, с крупной головой, большими ушами и одутловатым лицом, на котором выделялся нос, широкий, приплюснутый и красный, почти как у Авдеевны. Лицо было простецким, но массивный морщинистый лоб указывал на обилие извилин, которым уже было тесно. Глубоко посаженные голубые глаза смотрели пронзительно, словно пытались заглянуть в потаенные уголки души и вывернуть их наизнанку. Отчимову было за шестьдесят. И то, что он еще лихо держался в седле, наводило на мысль о внутренней дисциплине и приверженности к режиму. «Красится, — отметил Николай Петрович. — Разве седина неблагородна?»
Он поздоровался и назвал себя.
— Сидайте, — пригласил Сидор Григорьевич.
Не поднялся навстречу, не протянул руки. Зато позаботился о том, чтобы эмоциональная окраска свысока брошенного «Сидайте» была правильно оценена. Разница в возрасте, опыте, должностях позволяла ему установить дистанцию.
«Я не боюсь — я еще не провинился», — внушил себе Николай Петрович и приветливо улыбнулся, излучая светлую радость по поводу того, что его пригласил и усадил против себя сам Сидор Григорьевич Отчимов. Радость переполняла его через край и готова была расплескаться по всему кабинету.
Над Отчимовым, как бы подстраховывая его, как бы добавляя силу к каждому его слову, висел портрет Первого — холеное интеллигентное лицо, редкие белесые волосы, взгляд, устремленный мимо человека в дали далекие.
— Огляделись?
— Еще не успел, — Николай Петрович развел руками.
— Инструктор орготдела — это человек с засученными рукавами. Звучит команда, и он идет вперед и делает то, что велено. Прошу
— Не имею права причислять себя к числу первых. Никогда ни к кому не примазывался и на чужую славу не претендовал. Привык полагаться на себя. Людей не подвожу. Стремлюсь, чтобы они точно так же поступали со мной. Но не обижаюсь, когда не удостаиваюсь взаимности. Человеческая натура широка, и люди, к счастью, верят в свою значимость и непогрешимость. Кто, собственно, я такой, чтобы со мной, с моими желаниями всегда считались?
— Вот именно, вот именно! — пророкотал Сидор Григорьевич, привстал и потер руки. Затем откинулся на гнутую спинку кресла и посмотрел на Николая Петровича под другим ракурсом. — Но для чего вы мне это говорите?
— Видите ли, в автобиографии этому не нашлось места.
— Вы социолог? Почему же нарушаете привычный цикл, за кандидатской не строчите докторскую?
— Наверное, принципы социологических исследований применимы в партийной работе. Хочу проверить.
— Поконкретнее, дружок.
«Как он скуп на положительные эмоции! — Николай Петрович не упускал ни одного нюанса в выражении лица собеседника. — Хочет, чтобы у меня возникло ощущение, что я попал под пресс. Ждет, что я проявлю недовольство. Прямо мечтает высечь из меня искру».
Наверное, он долго собирался с мыслями, и Сидор Григорьевич задал наводящий вопрос:
— Ну, над чем вы трудились-мараковали в Академии наук?
— «В Академии наук заседает князь Дундук», — продекламировал Ракитин начало известной эпиграммы Пушкина.
Не отмякло, не осветилось улыбкой лицо Отчимова. Строгое неудовольствие его не только не было поколеблено, а стало еще более жестким и официальным.
— Я изучал действенность нашей идеологической работы. Если средства массовой информации свои функции выполняют, пусть с пробелами и огрехами, то работа пропагандистов, агитаторов просто неэффективна.
— Не слишком ли многое вы перечеркиваете?
— Но ведь эта работа пока мало связана с заботами и нуждами людей труда.
— Странно! Знаете, от ваших утверждений мне просто не по себе.
— Напротив, странно видеть все это и делать вид, что все преотлично. По моему убеждению, наша пропаганда наиболее застоявшийся участок партийной работы. Мы идем к людям с тем, что они прекрасно знают и без нас, — с прописными истинами, их бесконечное повторение всем надоело настолько, что вызывает эффект, обратный тому, к которому мы стремимся, — раздражение вместо воодушевления.
— И что же нужно незамедлительно сделать? — произнес Сидор Григорьевич и весь изогнулся в своем кресле, чтобы в следующий миг обрушиться, и опровергнуть, и расхохотаться в лицо.
— Да повернуться к человеку! Прийти к нему, расспросить, обнадежить, увлечь. Помочь, если надо. Есть неотложное, то, что нас всегда подпирает, — сегодняшние нужды и заботы. Есть проблемы завтрашнего дня — влекущая нас перспектива. Ее отсутствие лишило бы жизнь интереса. Пусть это и станет стержнем идеологической работы.