Перевертыш

Леж Юрий

Наконец-то, мулаточка зажала в углу самого молодого и смущенного паренька из всего учебного снайперского взвода, расстегнула на нем штаны и, привстав на колени, усердно взбодрила его орудие французским, уже знакомым Пану, способом. Со стороны это было почему-то очень забавно наблюдать, как надуваются и опадают смуглые щечки старательной мулатки, как искажается сладострастной судорогой полудетское лицо Мишки. Добившись в несколько секунд необходимой ей твердости вожделенного предмета, Шака развернулась задом к пареньку, по-прежнему прижимая его к стенкам казармы, в углу, наклонившись, наделась

своим женским естеством на стоячий член и начала раскачиваться взад-вперед, тоненько ухая, томно вздыхая от удовольствия и хищно улыбаясь, посматривая на Пана… «Ух, ты… ух, ты, как здорово… ух, как пробирает… — почему-то чисто по-русски приговаривала мулатка, — ух, еще разок… ух, ух, ух… а ты, Пан… что же ты?.. Пан! Пан, вставай…»

Открыв глаза, Пан не увидел ни старых полуоблезлых коек казармы учебного взвода, ни разбежавшихся по углам своих прежних товарищей, ни уж тем более голой мулатки, зажавшей у стены молоденького Мишку. Рядом с койкой стоял старший сержант Успенский. Он и позвал его: «Пан, вставай!»

Быстро скосив глаза на окно, Пан заметил, что солнышко уже изрядно склонилось к закату, видимо, проспал он не меньше четырех, а то и пяти часов после того, как отбегал с винтовкой по развалинам и отстрелял очень даже удачно, чему и сам, честно говоря, удивился.

— Подымайся, подымайся, герой нашего времени, — подбодрил его Успенский, — солнце еще высоко, а в штабах сейчас самая работа…

«Тяжко-то как к вечеру просыпаться, — подумал Пан, сбрасывая ноги на пол и ища взглядом сапоги. — А вот бы прям сейчас в ночь — и до самого утра…»

Успенский, заметив, как тяжело дается подъем Пану, тактично отошел к окну, и уже оттуда сказал:

— Давай, давай, граф, нас ждут великие дела, а то ведь и эту ночь спать не придется…

— А что за дела-то? — спросил Пан, упаковываясь в штурмкомб и пытаясь сообразить, почему же не придется спать в эту ночь.

— Ну-ну, не прикидывайся беспамятным, — засмеялся Успенский. — Про записку официантки, небось, все помнишь… да и происшествие это в борделе мне покоя не дает…

— А, так ты про особый отдел, — вспомнил Пан. — А где он у нас? Я тут за две недели ни разу не только не видел, не слышал про особистов, только вот вчера, от тебя…

— Хороший у нас особый отдел, раз про него ничего не видно, не слышно, — похвалился Успенский. — Да и нет никакого отдела, только капитан Мишин, но он в комендатуре устроился, туда мы и рванем сейчас…

— Деньги с собой брать? — лукаво осведомился окончательно проснувшийся Пан, сообразив, что идти придется опять в город, а там и до бара с водкой и борделя с девочками недалеко.

— Ишь, как быстро народ к хорошему привыкает, — вздохнул Успенский. — Деньги захвати, но вряд ли сегодня их где потратить придется…

Через пять минут старший сержант вывел Пана по узенькой тропке за казарму, а оттуда — к большущему ангару, похожему на авиационный, неизвестно по какой причине воздвигнутому здесь, на окраине города. В ангаре отдыхали, ремонтировались, обслуживались все средства передвижения батальона: от полутора десятков мотоциклов разведчиков, до не так давно захапанного запасливым вооруженцем среднего танка Т-42-85. Экипаж к танку, правда, все еще подбирали, стараясь всеми правдами и

неправдами не засветиться в штабах, но машина уже давно была на ходу и даже укомплектована полным боекомплектом из бронебойных, подкалиберных, разрывных снарядов.

Были тут и германские «цюндапы» с коляской, и отечественные броневички БМ-12, такие капризные в ремонте и неприхотливые на дороге, и прославленные «Пумы», и кое-что из нынешних трофеев, были и новенькие, уже после боев полученные БТР-8, но их в ангаре было всего два, остальные пока еще рычали моторами на пустыре недалеко от развалин, там обкатывалась техника, и отрабатывалось её взаимодействие с пехотой батальона.

— Ну, что, нравится? — подмигнул Успенский, заметив округлившиеся глаза Пана, и посетовал: — Всегда ротному говорил, надо новичкам сначала сюда экскурсии устраивать, а он всё «некогда», да «погоди ты»…

Приметив среди чумазых, в солярке и масле, солдат-механиков, одного не слишком уж занятого делом, то есть не ковыряющегося в движке, или лежащего под броневиком, а присевшего на гусеницу танка покурить, Успенский спросил:

— Воин, а где тут Дед?

Старшина взвода технического обслуживания Ваняев терпеть не мог, когда его называли по фамилии, позволяя это делать только комбату, да и то в строю, но, как на грех, отчеством Александр Мефодьевич был тоже обижен, потому и выбрал себе морскую кличку Дед. И требовал от всех, начиная с начальника штаба и заканчивая последним новичком, что бы его звали только так, а не иначе.

— Дед где-то здесь, — обвел рукой пространство ангара курящий.

— Ну, спасибо, воин, помог, — обиделся, было, Успенский, но тут за его спиной прогундосил сиплый голосок:

— Чего надо-то, Вещий?

Похожий больше на сказочного гнома, только без бороды, приземистый, кряжистый Дед в замасленной грязной робе подошел к вошедшим, протирая руки ветошью.

— Здороваться не буду, — предупредил Успенский, — потом три дня руки в щелочи держать надо, а я сейчас по штабам собрался, там все бумаги, которых коснусь, год соляркой вонять будут…

— А и не надо, — спокойно отреагировал Дед. — Чего пришел-то? Рассказать, как в штабах будешь бумажки перекладывать?

— Было бы, чем хвастаться, — вздохнул Успенский. — Я за машиной пришел, в комендатуру надо, а это ж другой конец города, да и поздно уже, не успеть пешком до темноты…

— А ты прям темноты испугался, — захохотал Дед. — Ладно, не жалко своим людям, бери вон любой из мотоциклов и езжай… У меня их с запасом, если, как всегда, разобьешь — не жалко…

— Так ведь нельзя на мотоцикле по городу, сам приказ знаешь, — сказал Успенский, — только в составе колонны или не меньше пяти единиц, а нас всего двое.

— Так возьми сопровождающих, — буркнул недовольно Дед, догадываясь уже, что будет просить старший сержант. — У тебя целый взвод бездельничает, а каждому, небось, охота по городу прокатиться.

— В комендатуру еду, Дед, — пояснил еще разок Успенский. — Хочешь, что б опять батальон на высоких совещаниях склоняли, как махновцев и анархистов?

— Да понял я, понял уже, что тебе машинку хочется… Только какую хочется — не дам, — строго сказал Дед.

— А какую мне хочется? — хитро спросил Успенский.