Перевал

Муратов Виктор Владимирович

— Уйдем мы, дядька Семен, из станицы, сейчас же уйдем, — угрюмо отвечал Севидов, а сам между тем с невыносимой болью думал о том, что вот настало время и родную станицу оставлять врагу. И что он мог ответить привередливому дядьке Семену? Начиная от западной границы, Севидов оставил немало деревень и городов. Оставались в тех городах и деревнях люди. Но лица их были не обозленные, а скорее сочувствующие. Потому и несли женщины уставшим и голодным солдатам еду из небогатых своих запасов и помогали раненым,

помогали своей армии, чем могли. А дядька Семен желчно упрекает, но даже и на его желчный упрек нечем ответить.

Между тем дядька Семен все наседал, но уже чуть успокоившись:

— Так скажи, герой, чего же ты так воюешь, га? Чему тебя учили в твоих академиях? Помню, каким кочетом приезжал в станицу. Фу-ты ну-ты! А теперь скис, как та мокрая курица. Еще песенки распевали: «Красная Армия всех сильней». Вот оно и видно, кто сильней. Мы в первую мировую били германцев, а вы драпаете. Это как же понимать?

— Напрасно ты так, дядька Семен, — вмешался Кореновский. — Ты в первую мировую тоже, случалось, драпал от немцев. Ты не спеши за упокой петь.

— Драпал, — согласился дядька Семен, — да не до Маныча и не до Волги. Ну тикайте, тикайте, только гэть из станицы. Вас лупит германец, а моя хата ни при чем.

— Дяденька, — снова выглянул из-за старика мальчишка, — хлебца дайте.

— Цыц, Мишутка! — одернул старик. — Неча попрошайничать. Они, мабуть, сами скоро всех коней пожрут.

— Хочь корочку, — снова выглянул Мишутка.

— Геннадий! — нервно вскрикнул Севидов.

— Ясно, товарищ генерал! Сейчас соорудим.

Кореновский подъехал ближе к Севидову, прошептал:

— Давай, Андрей, заберем мальчишку. Пропадет Мишутка со своим дедом.

Как ни тихо говорил комиссар, дядька Семен услыхал.

— Это кудай-то ты заберешь? — насупился он, прижимая к себе внука. — Сами-то ноги уносите незнамо куда. Мы уж как-нибудь… Земля тут все одно наша. — Гладя мальчишку по давно не стриженным волосам, примирительно спросил Севидова: — А где твои-то, Андрей Антонович? Дашка небось к сестре на Каму утекла?

— Погибла Даша, — ответил Севидов. — И внук Ванюшка погиб.

— Карусель какая, вишь! Вот те на! — протянул старик. — И могилку отца с матерью не сыскать тебе, затопил ее Маныч. А Бориска где ж?

К комдиву подъехал капитан Стечкус, жестом попросил отъехать в сторону.

— Товарищ генерал, — взволнованно заговорил он, — удалось наладить связь со штабом армии.

— Хорошо. А чего это ты так взволнован, Ян Вильгельмович?

— Командарм требует вас немедленно к себе. Штаб в пятнадцати километрах, в совхозе «Рассвет».

— Понятно, — проговорил Севидов, натягивая поводья. — Евдоким, передай Батюнину…

— Я с тобой, — перебил его Кореновский.

— Зачем?

— Чует мое сердце — дело погано.

— Ну ладно. Ян Вильгельмович,

передай Батюнину, что мы с комиссаром приедем на Волчьи холмы. Помогите тут ему и поторапливайтесь. Уже светать начинает.

Комдив с комиссаром в сопровождении лейтенанта Осокина и коноводов выехали за станицу и, обогнав колонну, поскакали через кукурузное поле на юго-восток от Раздольной. Севидов хорошо знал, где находится совхоз «Рассвет», и решил сократить путь.

— Не гони так, — тяжело дыша, попросил Кореновский. — Не к теще на блины торопимся.

— Командарм ждет.

— Военный трибунал нас ждет, Андрей.

— Да не каркай ты!

— Наивная голова, думаешь, нас орденами наградят за самовольный отход от Маныча? Призовут к ответу.

— Ответим, Евдоким. Только я сейчас думаю не о том, что будет с нами. Что с дивизией будет, с полком Ратникова, с людьми, которых оставляем? Вот о чем думаю. И еще… Как стыдно смотреть людям в глаза, когда бросаем их. Вот этому дядьке Семену, например.

— Этот дед только о себе печется, — проговорил ехавший рядом лейтенант Осокин. — Лишь бы хату его не тронули… Паскуда!

— Геннадий! — одернул лейтенанта Севидов. Некоторое время ехали молча. Слышен был только хруст сухих кукурузных стеблей да похрапывание уставших лошадей. — Печется, конечно. А что делать, если мы с тобой о нем плохо печемся… — Генерал Севидов шумно вздохнул и пришпорил коня.

Глава четвертая

1

В один из знойных августовских дней сорок второго года к полуразрушенному вокзалу Ростова-на-Дону подошел пассажирский поезд — всего несколько комфортабельных вагонов. Спереди и сзади необычного состава были прицеплены открытые платформы, на которых разместились крупнокалиберные зенитные пулеметы.

Едва поезд остановился, к вагонам поспешили встречающие генералы и офицеры. В дверях вагона появился генерал Эрнст Кестринг — инспектор кавказских вспомогательных войск. Он щурил на солнце маленькие глазки, и от этого все его лицо, с выдвинутыми вперед скулами, было покрыто мелкими морщинками. Кестрингу, учтиво кланяясь, подал руку доктор Берк.

Вслед за Кестрингом из вагона вышли человек пятнадцать сопровождающих инспектора чинов. Среди них следовал его адъютант оберштурмбанфюрер Рудольф фон Штауфендорф. Рядом важно вышагивали имперский комиссар Кавказа штабслейтер Арно Шикеданц и князь Александр Николадзе. Доктор Берк сразу узнал своего старого знакомого. Они приветливо обменялись поклонами.

Приехавшие и встречающие не торопясь направились к зданию вокзала, где в единственном уцелевшем зале был накрыт стол для легкого завтрака.