Пересуды
Шрифт:
Айт Ахмад, тебе ничего не говорит это имя?
Ничего.
Айт Ахмад несет ответственность по крайней мере за четыре взрыва бомб. Один в Райселе, еще один — в Дюссельдорфе…
Раз вы говорите, так оно и есть.
Он прибыл оттуда же, откуда Рашид. И сидит в той же тюрьме. Под землей.
Вам лучше знать.
Мы
Это ваши дела.
Значит Айт Ахмад уехал на «вольво». Какого цвета?
Вы меня не слушаете. Я сказал: «Он побежал к „вольво“». Но вы не дали мне договорить. За «вольво» стоял серебристый «корвет», на нем-то он и уехал. Исчез. В тумане. Еще один магометанин попятил наши бельгийские денежки. Это для партии, сказала Юдит. Похоже, та партия, ее и ее Рашида, точь-в-точь как у нас; и тут и там — ученые мужи, и коммерсанты, и ростовщики, все заодно друг с другом и наживаются на нас.
У них потеря власти означает смерть.
Правильно, хорошо бы и у нас так было. У нас такие есть, что не имеют права жить, не говоря уж о тех, кто любит нами командовать.
А кто достоин жить, решаешь ты.
Да. Кто-то же должен это делать. Вот только душа у меня к этой работе не лежит, минеер Блауте.
Юдит должна была увидеться с кем-то из своих партийцев. Наверное, чтобы отчитаться. Мы договорились встретиться в 10 вечера у башни Белфорт [117] . Я перед тем зашел в кафе «Сливки общества», и Карлуша, как всегда в это время, был там.
117
Колокольня церкви Св. Николая в Генте, увенчанная флюгером в виде дракона.
— Карлуша, я совершил что-то ужасное.
— Шеф, не рассказывай ничего, чтобы я ненароком не рассказал кому-то еще.
— Почему бы нет? — сказал я. — Даже Роланду можно об этом знать.
Роланд угостил нас пивом.
Когда я им все до точки рассказал, они замерли.
— Ну, ты и вляпался, приятель, — сказал Роланд, — по самое некуда. Пожалуй, тебе не помешает лишний стакан пива.
Роланд стал нас угощать, и мы дошли до шести или семи стаканов «Дьявола».
— Надо что-то придумать, — сказал Карлуша. — Чтобы переправить тебя, без шума и пыли, через французскую границу.
Через три минуты решение было готово. Его племянница Анжела.
Анжела? Вандендриссе?
Да.
Мир тесен.
И не говорите.
Продолжай.
Анжела уехала отдыхать со своим сыном Фирмином. У него что-то не в порядке с легкими. Поэтому они отдыхают в Норвегии. Анжеле нравится Крайний Север. А Карлуша присматривал за ее квартирой, поливал цветы, менял воду в аквариуме Фирмина и так далее. Он сказал:
— Если не будешь шуметь, можешь пожить у нее пару дней. А там поглядим.
Карлуша показал нам квартиру.
Пока вы там сидели, Юдит выходила на связь со своей партией?
Откуда мне знать?
К вам никто не приходил, пока вы там сидели, бельгиец или не бельгиец?
Никто. Раз почтальон позвонил в дверь. Мы сидели, как мышки, затаив дыхание. Он подсунул бумажку под дверь. Счет за почтовые расходы, кажется, на шестнадцать франков.
Что делала Юдит?
Часами болтала по телефону по-магометански. Сказала, что мы должны расстаться. Что она через несколько дней уедет в Англию.
Целыми днями валялась в постели, курила джойнт. А я думал о том, как счастлив был один, в своем доме, когда вокруг никого не было и я ел спагетти из консервных банок и слушал диски Колтрейна, но я променял свой покой на Юдит, ее опасный смех, запах ее волос, ее изумительное бронзовое тело.
В первую ночь я услыхал, как она, роясь в шкафах, стоявших в спальне, негромко вскрикнула. Среди множества платьев, юбок, белья ей попалась ночная рубашка с ярким рисунком из скрещенных павлиньих перьев.
— Смотри. Смотри же. — Она накинула на себя рубашку.
Потом Юдит рассказала, что, когда они с Неджмой попали в Северную Африку, их взял под защиту богач, торговец оружием, который тайно поддерживал партию Рашида.
У него в парке жило множество павлинов. Самцы распускали хвосты веером, чтобы серенькие, невзрачные самки могли выбрать того, чей хвост больше, крепче и красивее, от такого и детей родится больше. Но осенью, в сезон дождей, огромные хвосты намокают, самцам трудно взлететь с такой тяжестью; и тогда появляются дикие собаки, и разрывают их на части.
— Красота убивает их, — сказала Юдит и заснула в старинном кресле-качалке.
Я поднял ее, как огромную куклу, отнес в спальню и положил на кровать Анжелы. А сам сел на пол, опершись спиной о край кровати. Я смотрел на нее. Я слушал ее храп. Потом заснул. И тут проснулись спавшие собаки.
Те же самые собаки, и, как всегда, они бесшумно лаяли, но впервые были белыми — шерсть их, казалось, покрывал неровный слой льда, они держались кучкой, касаясь друг друга боками, и, словно от этих соприкосновений, появлялись новые собаки; щенки с ушами, как сосульки, выходили из сучек с набухшими сосками, белая, как снег, кровь стекала с их языков, и я слышал, как зубы их перемалывают кости. Я завопил. Юдит вытерла мне лоб уголком простыни.
— Тише. Тише.
— Снежные чудовища, — сказал я.
— Они ушли.
Мне стало жутко грустно. Я пошел за бутербродами. Золотой дракон на башне Белфорт горел в лучах восходящего солнца. Я подумал: теперь я стал таким же идиотом, таким же жестоким krapuleus [118] , как мой брат. Но он-то всегда знал, что он такой, а я все эти годы нес в себе зло, даже не подозревая, какая порча завелась в моем поврежденном мозгу, а мое больное тело скрывало ее под обманчивым флером добра и милосердия.
118
Искаж. фр. crapuleux — распутник.