Перестраховка
Шрифт:
— Вань, а Вань, я решила пойти к Берте и все рассказать.
На том конце провода — пауза.
— Алло, — позвала я.
— Я здесь. А вот тебе, пожалуй, следует уходить из ЧОА и открывать Ассоциацию обманутых жен. Будешь пользоваться бешеной популярностью, между прочим.
Теперь пришла моя очередь молчать. Я как-то не подумала, чем мне грозит рассекречивание.
— Дело даже не в том, что ты с треском вылетишь с работы. Подумай сама, может быть, их устраивает такое положение вещей? Он со своей девчонкой, она со своим детективом. Каждый при своем
— Вот только представь, — начала я, как будто собралась рассказать страшную историю про то, как братец Иванушка превратился в серого козлика, — представь себе: Самыкин возвращается из командировки…
— А на его диване такой натюрморт! Он этому синенькому за отличную работу столько «зеленых» отвалит! Разве он его не для этого нанимал?
— Не перебивай, — попросила я. — Вот он входит в квартиру, изображает радость встречи. Она ему ванну с пеной, макароны по-флотски, чистую рубашку. А этот козел безрогий…
— Да уже рогатый, — усмехнулся в трубку Силин, — даже крупнорогатый.
— Не перебивай же! Ты не знаешь, у них только самое начало.
— Ну-ну, рассказывай. Макароны, рубашки, — напомнил Иван, в голосе его слышался неистребимый скепсис. — Что там дальше?
— От мысли, что изменяет мужу, Берта будет терзаться, чувствовать свою вину перед ним.
— Да ну? — искренне изумился Иван. — По-моему, Лизавета, ты драматизируешь. Просто Олег Петрович задумал развод. Берта, разумеется, будет требовать аннексий и контрибуций: квартиру, машину и прочее. Он ведь богатенький буратинка. Он прекрасно понимает, что его новая молодая пассия ценит его за шелест купюр в бумажнике. Поэтому с движимостью и недвижимостью он расставаться будет неохотно. Если же он будет иметь на руках доказательства аморального поведения жены, финансовый вопрос отпадет сам собой — Самыкин просто выставит ее за дверь.
— Про развод — это твоя версия или есть что-то определенное? — поинтересовалась я.
— Более чем. Моя бывшая жена стрижется у самыкинской зазнобы. Бабы, конечно, народ языкастый, ненадежный, но в таких вопросах зря молоть не станут.
— И ты молчал?! — возмутилась я.
— Во-первых, я сам только сегодня узнал. Во-вторых, если бы ты мне не позвонила, завтра… то есть уже сегодня я бы и сам тебе сказал, а в-третьих, где ваше «мерси»?
— Завтра ты от меня все получишь, Силин, и «мерси», и манну небесную, и небо в алмазах!
Наша рыжая братия — народ непредсказуемый и импульсивный. Иногда мы совершаем такие поступки, из-за которых на наши золотые головы валится куча проблем, если не сказать грубее. Решение, которое я так рвалась реализовать, было мной продумано. Не заботясь о последствиях, с банкой меда и фотоснимками на следующий день я отправилась навещать больную.
Надежд на то, что Берта откроет дверь первому встречному, мало. Поэтому, позвонив в дверь, я, не моргнув глазом, заявила:
— Я из поликлиники.
Если бы существовали соревнования по скоростному вранью, без сомнений я была бы на них призером. Меня долго рассматривали в «глазок». «Наглость — второе счастье. А первое — вежливость», —
— Как ваше здоровье, Берта Станиславовна? — я все глубже входила в роль.
— Не стоит так напрягаться насчет здоровья и поликлиники, — отозвалась Берта. Скрестив на груди руки, она рассматривала меня. — Я знаю, кто вы. Вас нанял мой муж, чтобы следить за мной. Или — нет?
Вот так сюрприз! Мне стало не по себе. Я поежилась под холодно-насмешливым взглядом.
— Кто вам сказал? — спросила я, теряя уверенность. Хотя, что гадать, когда вариантов нет.
— Не ваше дело.
Она стояла почти вплотную, вздернув подбородок, давая понять тем самым, что дальше прихожей пускать меня не желает, ибо разговор будет короток. Ни на пядь ее родных квадратных метров я не претендую, да и свободное время занимать тоже не собираюсь.
— Тем лучше. По крайней мере, я избавлена от объяснений, а вы — от иллюзий на мой счет. Мы будем говорить прямо и открыто, — не отступала я — из патронажной сестры я вновь превратилась в себя.
— Послушайте, я с вами никаких дел иметь не хочу. Разговаривайте с тем, на кого вы работаете.
Ясно, настрой враждебный, на контакт не идет. По крайней мере, медом делиться не надо.
— А вы знаете, что за вами наблюдаю не только я?
— Сейчас только вы.
— Вы уверены, что он действительно не работает как сыщик?
— Это мое личное дело.
Ну, конечно! Все, что касается МХ, для Берты перешло в разряд «личного дела» и обсуждению с посторонними не подлежит.
— Мне все равно, можете следить, подглядывать, доносить, это ваша работа. Мне все равно.
— И о том, что вас навещает господин в синем?
— Слушайте, если вы хотите шантажом выманить деньги, сразу скажу: от меня ничего не получите. Вам платит Самыкин, и этого, надеюсь, достаточно.
Берта говорила спокойно. Зато я теряла терпение. Мало того, что меня, как холопское отродье, дальше сеней не пустили, а теперь еще обвиняют в меркантильности! Знала бы, какие деньги я потеряю, если Самыкин узнает о нашем с ней рандеву! Но все же я дала ей последний шанс:
— Поймите, я вам не враг, я хочу вам помочь. Вот и все.
— Помочь? Вернуть меня в лоно морали? — она невесело усмехнулась. — Вы случайно в полиции нравов не подрабатываете по совместительству? И из каких таких соображений, позвольте узнать? Из любви к ближнему? По простоте душевной?!
Издевается. С меня достаточно. Я резко отвернулась к двери и вцепилась в замок, пытаясь открыть его. Тот оказался весьма хитроумной конструкцией, и мне пришлось повозиться. Я дергала за всевозможные крючки и защелки, выговаривая Берте:
— Ну и черт с вами! Мне нет до вас никакого дела, баба с возу — кобыле легче. Разбирайтесь со своим Самыкиным сами. Вы друг друга стоите. Откройте, черт возьми, свой сейф, выпустите меня отсюда!