Перешагни бездну
Шрифт:
На террасе он спросил у темноты: «Кто там?» Он ничего не видел: ночи осенью темпы и беззвездны. Ползли холодные струйки воздуха по голым щиколоткам, и он посетовал на свое любопытство, вспоминая жаркую податливую аравитянку под одеялом.
Позже он, усмехаясь, говорил: «Таинственнее флюиды проникли, через стены, постучали в мозг, заставили открыть ворота судьбу. Суждено было встретить того, кто распахнул мне ворота нового».
В темноте он едва различил, что во двор въехал всадник. Глухо простонал: «Спасибо! Ворота
Послышалось шуршание, скрип подпруг и ремней, и что-то тяжелое упало.
— Свету! Принесите свету! — шумел Ишикоч.
Прикрывшая от ветра ладонью огонек лампы, вышла из дверей аравитянка.
У самых копыт коня лежал, судя по гимнастерке, красноармеец. Лежал, неловко закинув голову и столь же неестественно подвернув под себя ноги. «Что с ним?» — испугалась женщина. Тут Мирза Джалал повысил на привратника голос. Внутри у Мирза Джалала вдруг тонкой болью заныла жалость.
Путник постучался в ворота, путник попросил гостеприимства. Чужак стал гостем. Гость ближе родственника.
Неизвестный нашел в курганче все, что он мог найти в родном доме: заботу, уход, постель, настои лекарственных трав, целебные бальзамы для ран, полезные больному кушанья. Мирза Джалал в лечении своих домочадцев придерживался «Канона» Абу Али ибн Сины. И не потому что не верил врачам. Нет, такие раны он научился лечить во времена вахаббитских войн в Аравии, Триполи, Судане.
Раненый не приходил в себя много дней.
Аравитянка, рабыня и супруга Мирза Джалала, ныла: «Кяфир навлечет беду на твой дом! Господин, выкинь его за ворота. Прикажи отвезти в город».
Но разве можно везти раненого на арбе. Езда на пригородных дорогах, по колдобинам из замерзшей глины и из здорового вытрясет душу.
Под воздействием целебных бальзамов, настоев целебных трав, благодаря заботам больной пришел в себя и заговорил. Он — комиссар Красной Армии. В перестрелке с бандой на Янги-Казан-арыке его ранили, и он отстал от своих. Рана не очень его беспокоила, и он сгоряча решил, что сможет доехать верхом каких-то сорок верст от Ургута до города. Сил не хватило, и он постучался в ворота... Никак не верил, что полтора месяца лежал без сознания...
— Самонадеян больно, — замялся он. — А дому сему благодарность.
Его, исхудавшего, слабого, не беспокоили вопросами. Усиленно кормили, поили. Он расспрашивал, как его лечат. Попросил показать бальзам. Проявил осведомленность ввосточной медицине и шутя заметил: «Да я вроде сам тибетский доктор». Когда его спросили, привезти ли из города русского врача, сказал: «И так лечение отличное. Вылечили же... Если не в тягость, подержите у себя».
Хорошо лежать на мягких одеялах в высокой михманхане. Чисто, холодновато. В углу светится керосиновая лампа. За низким столиком сидит в бархатной ермолке, в подбитом мехом халате бронзоволикий человек с ассиро-вавилонской иссиня-черпой бородой. Вероятно, такими были
На колышке, вбитом в стену, висит — бери и прямо надевай на голову—аккуратно свернутая белая чалма. Такие носят ишаны. Судя по тому, что колышек полированный, а чалма из индийской кисеи, хозяин не бедняк. О том же говорят и расписанные стены михмаиханы, и шелковые одеяла, и яркий наряд смуглянки, которая вертится в михманхане, ясно — из любопытства.
У комиссара давно уже настороженный взгляд на тех, кто кичится белой индийской чалмой и может облачать жену в шелка и покупать ей ожерелья, браслеты и перстни бог знает в какую цену...
Он зажиточен, этот ассиро-вавнлонянин, но какой он враг, если нянчится с ним, кяфиром, «урусом», да еще с комиссаром с двумя орденами Красного Знамени? Он вылечил его, кяфира, кормит бульоном из курочки, молочной рисовой кашей, белыми лепешками, поит настоящим черным индийским чаем с сахаром. А ведь сейчас ничего из продовольствия не достать, не купить.
Говорить еще трудно, очень трудно. Выговоришь одно слово — и обливаешься потом.
Он тогда потерял сознание, попытавшись объяснить, о чем надо уведомить комполка... А когда пришел в себя, недоумевал, почему он все еще в михманхане, почему его не забрали в военный госпиталь.
Хозяин оправдывался: на дворе зима. Идти в город верст десять по грязи и снегу. Живущие в курганче не молоды, идти тяжело. Аравитянка молода, но глупа. Да и куда пойдет молоденькая женщина, не знающая ни Самарканда, ни языка, ни людей? Да у нее еще сын грудной.
Но все хорошо. Он «афсун» — волшебный доктор, врачеватель тяжких болезней. У себя в курганче он держит кровоостанавливающие пилюли «нэкоин иоллы». В сочетании с пчелиным медом они чудодейственны.
Но комиссар никак не мог набраться сил, слабость одолевала. К ранению присоединилась малярия. Хинин в курганче нашелся, и комиссар принимал его в дозах, предписанных в свое время полковым врачом. Тем не менее приступы, следовавшие с неизменностью в определенные дни и часы, крайне изнуряли. Высокая температура, испарина, головокружение выматывали силы.
Человека, который мог бы сходить в город, не нашлось. Комиссара, очевидно, считали пропавшим без вести. Его, конечно, разыскивали.
Однажды, опираясь на хозяйский посох, комиссар проковылял в конюшню. Конь встретил его ласковым похрапыванием. Кусок лепешки он «схрупал» мгновенно. Он терся плюшевой мордой о щеку комиссара. Видать, кормили его и чистили как следует. А кто хорошо смотрит за конем гостя, хороший человек.
С добрым чувством комиссар выбрался из теплого сумрака конюшни на двор и подставил лицо порхавшим снежинкам. Хозяин курганчи, удивительно высокий, весь в черном, что придавало ему еще больше величия, стоял посреди двора и смотрел снисходительно на гостя.