Перепутья Александры

Бахтиярова Анна

Я приблизилась к парню вплотную, сжала крепкие ладони.

– Не смей, Саша!
– Света кинулась к нам, готовясь нанести удар, но я оказалась быстрее.

– В убежище!
– приказ прогремел грозой и уничтожил незнакомый мегаполис.

А потом были солнце и шум морской воды. Но я их уже не видела. Всё затмил самый безумный поцелуй во вселенной. Страстный, сладкий, отчаянный.

А еще он мог бы стать бесконечным, если бы не дрянное чувство юмора Потока, выбросившего меня прочь в самый сказочный момент,

который можно было только придумать в беспощадном закольцованном мире.

****

2010 год

– Бабушка, вспоминай!
– сердито велела я, продолжая вглядываться в злосчастный снимок. Словно надеялась, что картинка растворится, и ей на смену придет другой пейзаж, никоим образом не связанный с Потоком.

– Отстань от нее, колючка репейная, - припечатала Томочка, попыталась вырвать у меня фото и вернуть в альбом, но получила по рукам и примолкла. Зато дядя Коля взвился до небес.

– Александра! Что ты себе позволяешь?!

– Верх невоспитанности!
– вторила ему супружница - тятя Лида, как и дочка Тамарочка, отличающаяся невероятным занудством.

Я с тяжелым вздохом прекратила препирательство и, молча, села на место. Снимок, правда, не отдала. Кстати, причиной капитуляции стали не назидательные восклицания Томкиных родителей, а укоризненный взгляд бабушки, всегда жутко расстраивающейся, если внутри семьи возникали дрязги. А учитывая, что папа с Аллой продолжали грозным шепотом выяснять отношения на кухне, я решила не огорчать старушку еще больше. По крайней мере, пока.

Упреки Бастинды иссякли минут через двадцать. Или отцовское красноречие. В любом случае, вернулись они недовольные друг другом. Хорошо хоть цепляться к папе Алла больше не смела, хотя и сидела, нахохлившись. И прожигала огненным взглядом бабушку, которую, видимо, продолжала считать сообщницей неверного супруга. Папа, напротив, демонстрировал хорошее настроение - напускное, разумеется, а от того, совершенно безумное. С пошловатыми шутками, над которыми хохотал лишь дядя Коля.

– Дочь, ты еще с нами?
– отец заметил мою отрешенность лишь в самом конце семейного вечера, когда Тамара пошла провожать родителей до такси.

– Она на меня дуется, - наябедничала бабка, отодвигая от старшего отпрыска недопитую бутылку водки.
– Я фотографию одну не сумела распознать, а ей, видите ли, приспичило!

– Просто место кажется знакомым!
– огрызнулась я, скрещивая руки на груди.
– Раздражает, когда пытаешься что-то вспомнить и не можешь.

– Ну-ка, покажи, - папа протянул над столом руку за снимком, по-прежнему, лежащему передо мной.

– Вряд ли ты знаешь, - отмахнулась я, но фото все же передала, чтобы не обидеть родителя. Хотя ему-то оттуда может быть известно Поточное убежище...

– Ну почему же?
– объявил отец, но не злорадно, а непривычно грустно.
–

Я знаю, где это снято. Старая дача Олега Ильича и Валентины Афанасьевны - твоих дедушки и бабушки со стороны мамы.

– Батюшки!
– бабка хлопнула себя по лбу.
– И как я не сообразила! Та самая, из-за которой столько расстройства случилось. Я ведь там ни разу не бывала. Ездила с Валей только на новую дачу, рядом с Осиново.

– Да, мы ее потом купили. А тот участок, - объяснил отец специально для меня, - родители твоей мамы получили еще в молодости. Ольга там все детство провела. Как заканчивалась сессия, они с Валентиной Афанасьевной уезжали за город и жили до самого сентября. Олег Ильич приезжал на выходные, с боем вырывался из больницы.

Нельзя сказать, что я хорошо знала другую бабушку. Она ушла из жизни, когда мне было десять лет. С института и фактически до самой смерти она проработала преподавателем литературы в университете. Ездила на занятия, даже когда болела. Папа тогда нанял для нее личного водителя и зарплату ему платил из собственного кармана. Понимал, что не может бывшая теща бросить студентов. Только работа и давала ей силы и смысл в жизни. Помню, дома у нее были сотни фотографий учеников разных лет. Еще раза в три больше бывших и нынешних студентов пришли на похороны. Помню, как с гордостью подумала тогда, какой масштабной личностью была бабуля, раз проститься с ней захотели столько людей.

Подкосил Валентину Афанасьевну Данилову третий инфаркт. В семьи говорили, что это был вопрос времени. Она давно болела. Сначала потеряла мужа. Потом тридцатилетнюю дочь. Кстати, именно из-за ранней смерти моей мамы, бабушка и очутилась одной ногой в могиле во второй раз. А в первый... Наверное, из-за деда.

Но оказалось, нет.

– Всё из-за дачи этой, - папа сумел-таки дотянуться до бутылки и обильно плеснул водки в стакан.
– Участки отобрали в пользу государства. Теперь это городская черта. Там целый микрорайон возведен. А бабушка твоя никак успокоиться не могла. Мол, это ее молодость, ее жизнь. Кончилось дело больницей. Оля тоже расстраивалась. Любила это место. Говорила, столько воспоминаний похоронили под асфальтом. Видимо, тебя там в последнее лето и сфотографировали. На память.

Видя, как мрачнеет папа, бабушка попыталась разрядить атмосферу - завела разговор о соседях по собственной даче. Но беседа не клеилась из-за нежелания поддерживать ее аж двумя участницами сразу - мной и Аллой. Молчание мачехи перешло на новый уровень - из обиженного превратилось в тягостное. Неудивительно, я бы на ее месте тоже расстроилась, учитывая, насколько мягким становился папин голос, когда он произносил мамино имя. Пусть они с Аллой женаты уже восемнадцать лет, первая супруга не была бывшей, а являлась той, что "ушла" слишком рано. Это огромная разница.