Переправа
Шрифт:
Он остановился и в смятении привалился плечом к сосне. Многие годы он бездумно шутил, что вот, мол; растишь, растишь девицу, а потом придет чужой дядя и уведет ее. Значит, вот как это бывает… Да что же это, черт побери! Откуда он взялся? И Ксюха хороша… Еще очки дурацкие нацепила, для интересности, что ли?
— К сожалению, мне надо идти, — сказал офицер. — Когда вы теперь приедете?
— В субботу к вечеру.
— Давайте встретимся в субботу, я вам принесу Кедрина. Он у меня с собой.
«Малахов! — определил Груздев. — Каков наглец! Уже
Груздев сердито шагнул из тени на свет и снова застыл в растерянности: как попасть домой? Пройти мимо и не поздороваться — подумают, что разгневался. А поздороваться — решат, что с намеком… И разозлился: только этой проблемы ему не хватало для полноты жизни. Ну, Свет Петровна, учительница золотая — воспитала доченьку: домой нормально не попасть.
— Ой, папка! — радостно воскликнула Ксюша, вскакивая. — Мы тебя ждали, ждали… Мама к Черемшановым пошла тебе звонить.
— Это почему? — сухо кивнул Малахову, спросил Груздев.
— Ты свои ключи утром забыл. И я забыла, как нарочно. А мамины у тебя. Хорошо, с Борей встретились, а то хоть пропади…
Вот так. Уже и Боря… Ну и темпы у нынешней молодежи!
— Ладно, Ксения Владимировна, пошли домой. Здравия желаю, Борис Петрович. Вы, кажется, торопитесь?
Глава XIX
Малахов удивленно смотрел, как уходили Груздевы: подполковник мрачно насупясь, а Ксюша смущенно. На пороге она оглянулась и махнула ему рукой из-за отцовского плеча.
— До свидания, Борис. Заранее благодарна за Кедрина!
Малахов понял: она напомнила про субботу не потому, что мечтала о встрече с ним, а из чувства противоречия отцу.
«Ерунда какая-то, — думал Малахов, торопясь в казарму. — Не похоже все это на замполита. Вероятно, есть более серьезная причина его настроения. Подполковник не тот человек, чтобы яриться из-за пустяков».
Клуб сиял огнями. Откуда-то сверху был слышен неумелый звук трубы. Кто-то упорно пытался освоить маршевую строчку из «Прощания Славянки», срываясь постоянно на верхнем «до». Из открытой фрамуги спортзала к Малахову долетел иронический голос Виталия: «Па-азвольте, сударь! Как вы ручку держите? Димыч, оглох, что ли? Тебе, тебе говорю! Ты вальсировать сюда пришел или бороться?!»
Малахов завидовал Виталию белой завистью. Хуторчук вошел в жизнь полка, как нож в сметану. Словно прослужил здесь годы. Через два дня Виталий перешел на «ты» со всеми взводными и ротными командирами. Через неделю организовал секцию по джиу-джитсу для офицеров. Через две — убедил майора Черемшанова, а через него и полковника, отдать его роте вдрызг разбитый грузовик.
— Одолжи мне своего чудодея Степанова, — сказал Виталий, получив в свое полное распоряжение грузовую развалину. — Мы с ним покумекаем над покойничком — побегает еще на воле.
— Зачем это тебе? — спросил Малахов.
— Взаимозаменяемость отрабатывать. Чтоб все мои гаврики, а не одни водители, умели баранку куда
— Спрашиваешь! Беру половину акций.
В секцию джиу-джитсу офицеры, особенно молодые, рвались, и Виталий был вынужден ограничить прием, но Малахова уговаривал сам. И сегодня, собираясь в клуб, Виталий снова завел этот разговор:
— Борис, не увиливай. Хоть ты и пропустил несколько занятий, я тебя живо поднатаскаю. Поверь, старина, эта борьба для офицера крепкое дело. Это не просто знание серии приемов — совершенство духа и тела.
— Я понимаю, Виталий, но мне нужно идти к своим.
— Конец света! У солдат сейчас личное время. Лич-ное! Дай ты им отдохнуть от тебя, не метельши… Слушай, филолог, что-то ты мне не нравишься. Случилось что?
Малахов молчал. Говорить на эту тему ему не хотелось. После комсомольского собрания Виталий кричал на него, не стесняя себя определениями, за то, что Малахов собрание не подготовил, пустил на самотек и в результате подставился… А командир на эту роскошь не имеет права.
Малахов знал, что Виталий прав, но с детства не переносил крика и сторонился даже родных людей, если они вдруг позволяли себе опуститься до скандала.
— Я пошел, — сказал он, — желаю вернуться целым.
— Подожди, Борис, — тихо сказал Виталий и сел на кровати, скрестив по-турецки ноги в серых верблюжьих носках. — Сядь, друг, и удели мне десять минут. Есть у тебя десять минут?
— Есть.
— Благодарю вас, сэ-эр, — Виталий сделался непроницаемым и важным, точно Будда, если бывают русоволосые, синеглазые Будды в тренировочных костюмах. Малахов, не раздеваясь, сел на табурет в ногах Хуторчуковой кровати.
— Борис, ты обидчив, как подросток, — просто, без ерничества, сказал Виталий, — но я не буду касаться прошлых дел. Меня интересует, что с тобой происходит сейчас… Что тебя гонит в казарму в неурочное время? Неужто совсем худо?
Искренняя тревога в словах Виталия подкупила Малахова.
— В том-то и дело, что ни худо, ни хорошо — никак. Понимаешь, никак! Каждый сам по себе. Центр мироздания — собственный пуп, а все, что не от пупа и не для пупа, пусть хоть в тар-тарары катится!
— Нарушений больше нет?
— Явных нет. Были бы явные, я бы хоть с ними боролся, — уныло сказал Малахов.
— Накликаешь еще! — суеверно сказал Виталий. — Тогда скажи мне, отрок, чего ты конкретно хочешь? График строительства вы опережаете, боевая учеба на уровне, за тактико-строевые вас похвалили — сам слышал. Может, Бамбино тебе кровь портит?
— Да нет. Не очень.
— Тогда объясни мне на пальцах, чего тебе не хватает, ибо я изнемогаю от желания понять тебя, недоразвитый!
Малахов встал. Манера Хуторчука выражать свои мысли обижала его чаще, чем смешила.