Переправа
Шрифт:
— Что с тобой? — обеспокоенно шепнул Ваня.
— Так… зуб болит, — отговорился Мишка.
Видно, забыл, что только вчера хвастался своими зубами, про которые полковой врач сказал: «Такие здоровые зубы в наше время можно встретить только в музее».
Малахов, оправившись от секундной растерянности, продолжал знакомство.
— Рядовой Акопян…
Рафик встал.
— Скажите, Габриэль Акопян, бригадир штукатуров из Еревана, ваш отец?
Рафик вспыхнул от гордости:
— М-мой, т-т-товарищ
— Удивительно! — обрадовался Малахов. — Дозирующий питатель конструкции вашего отца мы изучали в институте. Он еще придумал интересный способ механизированного нанесения штукатурных слоев из растворов с молотой негашеной известью, верно?
— Т-так точно! — выпалил Рафик.
Он вертел головой, оглядывая ряды товарищей, словно хотел убедиться: все ли слышали, какой уважаемый человек его отец? Громадные черные глаза Рафика неестественно блестели, и Ваня испугался, что и без того легко возбудимый, пылкий Акопян сейчас расплачется от волнения и радости.
Малахов тоже, видимо, понял состояние Акопяна, шагнул к нему и сказал мягко:
— Садитесь, Рафик. Мы с вами непременно еще поговорим на эту тему.
Рафик, не в силах вымолвить ни слова, благодарно кивнул. Солдаты оживленно переговаривались. Такое внимание к своему брату со стороны офицера было приятно и вызывало доверие.
— Рядовой Степанов.
Коля встал, одернул курточку.
— Прошу прощения, — сказал Малахов, — я буду вызывать не по списку, так мне легче запомнить. К сожалению, боюсь, что сегодня познакомиться со всеми не удастся, слишком мало времени.
— А куда спешить? Времени навалом! — выкрикнули из зиберовской компании.
Шутки в солдатской среде ценились высоко. Но это была не шутка, хотя внешне все выглядело вполне безобидно. Ваня толкнул Мишку.
— Зиберов пешкой пошел, на характер лейтенанта пробует…
Малахов улыбнулся.
— К сожалению, не так много, как кажется. Поэтому уже через несколько дней я буду узнавать вас по голосам — это я вам обещаю.
Солдаты рассмеялись.
— Ну что? — шепнул Мишка. — Абзац?
«Прелестно, — подумал Ваня с удовольствием, — лейтенант не так прост, умеет посадить на место, не теряя лица…» Чем-то он напоминал комиссара… «Впрочем, — решил Ваня, — комиссар резче, ироничней, уверенней в себе. Он бы разделал наглеца под орех, чтобы в следующий раз не раздувался». Ваня невольно вспомнил собственные стычки с комиссаром в первые недели учебы. Как же глуп и самонадеян он был в ту пору, но и комиссар безжалостен. Только спустя годы Ваня понял, что в той безжалостности было человеческое уважение к нему. Когда дети играют во взрослых — это естественно, но взрослые в детей… И не просто играют — некоторые по развитию так и не поднимаются выше шестого класса. Тот же Зиберов, или Павлов… Интересно,
Незадолго до выпуска комиссар попросил ребят написать сочинение: «В чем я вижу смысл своей жизни?»
«Можете не подписывать, если не хотите», — сказал он. До сих пор Ване больно вспоминать потрясенное лицо комиссара, когда некоторые ребята не поняли смысла задания. «Виктор Львович, а как писать — по Островскому или по Горькому?»…
А Малахов вызывал одного за другим, и солдаты рассказывали о себе: одни охотно, другие стесняясь, у третьих вообще каждое слово лейтенанту приходилось вытаскивать чуть ли не клещами.
Тот же Степан Михеенко — тракторист из Яблоневки, что под Черниговом. Лейтенант запарился, стараясь разговорить Степу. На самом же деле Степан был молчалив только во время работы и с незнакомыми людьми. Со своими, в казарме он был весел и общителен.
Таких, как Степан, деревенских крепышей во взводе было несколько человек. Ваня с любопытством присматривался к ним. Ребята эти твердо стояли на земле и работали, когда надо, как черти, не боясь ни грязи, ни холода. Не только по приказу, а потому, что им это интересно.
— Слухай, Белосельский, — как-то сказал Степан, — ты в Эрмитаже був? Расскажи мени про него.
— Что рассказать, Степа?
— Ну, який вин? Та не снаружи, то я в кино не раз видел. Ты мни про картины расскажи.
Ваня рассмеялся.
— Как же я тебе расскажу? Картины смотреть надо.
— Ты же видел их? Вот и расскажи так, чтоб и я их вроде повидал.
Ваня продолжал смеяться. Степа насупился и двинул Ваню кулаком в бок для острастки. Ваня едва не свалился с помоста, на котором они сидели, ожидая Зуева.
— Не регочи, — проворчал Степа, — я же не смеюсь, что ты не видел, как хлеб растет.
Ваня перестал смеяться.
— Извини, Степа. Я дурак. Только уволь, не смогу я тебе рассказать. Сам плохо помню. Подожди, уволишься из армии, заедешь ко мне в Ленинград, и сразу же пойдем в Эрмитаж. Увидишь своими глазами.
— Хорошо бы, — мечтательно сказал Степа, — у меня еще есть думка: хочу лодку поглядеть, что царь Петр своими руками строил… И в Исаакиевском отот маятник, який сам по себе качается.
— …Значит, вы, Михеенко, с Украины и работали в колхозе трактористом? — спрашивал Малахов.
— Так точно.
— А помимо работы, интересовало вас что-нибудь?
— Никак нет! — рявкал багровый от смущения Степан.
Солдаты веселились. Давно всем был известен страстный интерес Степы к искусству: «Як же отот Клодт коней сделал, что стоять они дыбом и не падают?»
Малахов вызвал Зиберова.
— Сейчас начнет выдавать интеллект, вкручивать мозги лейтенанту, — шепнул Мишка, — да не на того напал.