Переполох с чертополохом
Шрифт:
– Угу, - с готовностью подтвердил напарник Грега.
– Вы очень добры, ребята. Огромное спасибо. Только не звоните в дверь, пожалуйста, потому что мне вставать рано. Хорошо?
– Послушай, Абби...
– Грег растопырил лапы, явно намереваясь сграбастать меня в медвежьи объятия.
Я поспешно попятилась и, подхватив свой трофей с зелеными пятнами, скрылась в доме. Как любила говорить моя мамочка, в море водится и другая рыба. И пусть моя рыбка ростом и внешностью не вышла, что из того? По крайней мере, пасть у нее не акулья, а это главное.
Я уже протянула руку к телефону,
– Вы хоть знаете, который час?
– негодующе спросила я.
– Э-ээ... Могу я поговорить с Абигайль Тимберлейк?
– В зависимости от того, кто вы такой. Надеюсь, вы не из службы развозки призов? Потому что, если вы заблудились, то лишь потому, что заехали слишком далеко. Мой дом стоит в конце первого тупика, а не второго.
– Абби, - в голосе послышались жалобные нотки.
– Это я, Гилберт Суини.
В мою душу тут же закрались подозрения. Ведь именно пожертвованием Гилберта Суини, разложенным передо мной на кофейном столике, я сейчас любовалась. Более того, в памяти еще теплились воспоминания о выпускном классе средней школе. В те годы Гилберт был самой отъявленной скотиной. Пьянствовал, курил, бузил, шельмовал в карты, причем не где-нибудь, а даже в воскресной школе. Уже позже, на гражданке, он ухитрился обрюхатить мою подругу, Дебби Лу, и подло отказался на ней жениться. Хотя в те дни брак считался не только почетной, но даже священной обязанностью, никого особенно не удивило, что Гилберт бросил свою без двух минут нареченную у самого алтаря.
– Гилберт, чего тебе?
– неприветливо спросила я.
– Уже чертовски поздно.
– Я видел тебя сегодня на аукционе.
– Да, Гилберт, и я тебя видела. А теперь извини, мне пора...
– Я хочу сказать, что видел, как ты торговалась из-за картины, которую пожертвовал я. Должен сказать, ты здорово помогла этим юнцам, которые копят на мини-вэн.
– Спасибо, Гилберт, но лично я сомневаюсь, чтобы на мои полторы сотни долларов и девяносто девять центов можно было приобрести приличный кусок автомобиля. Они ведь на новый фургончик нацелились, а не на допотопную развалюху.
– Да, но с твоей легкой руки все завертелось. После твоего ухода все начали швыряться деньгами, как полоумные.
– Неужели?
– Да, представь себе. Какой-то псих выложил полсотни баксов за ночник Присциллы Хант. Ты можешь этому поверить?
– Никогда!
– А мою сестру Хортенс ты знаешь?
– Еще бы.
– Вообще-то, задавака Хортенс Симмс приходилась Гилберту сводной сестрой, но, хотя в отличие от своего непутевого родственника, она никого подле алтаря не бросала, в список почитаемых мною людей она не входила. И не права моя дражайшая мамуля: я вовсе не завидую успеху этой женщины. Просто Хортенс не следовало в пятом классе говорить Джимми Раушу, что я от него без ума, а уж в седьмом она и вовсе начала распускать про меня небылицы. Никогда я не набивала чашечки лифчика гигиеническими салфетками! Я пользовалась исключительно туалетной бумагой.
– Так вот, - продолжил Гилберт.
– Хортенс внесла на аукцион имя персонажа из своей книги. И, представь себе, оно ушло за пятьсот долларов!
Мне показалось, что я ослышалась.
– Повтори, пожалуйста, я не поняла.
–
– Да, "Корсеты и короны". О нижнем белье. И что из этого?
– Тираж разлетелся вмиг, и теперь Хортенс задумала сочинить роман. И вот некто отчаянно торговался, чтобы одного из героев назвали его именем.
Я вздохнула.
– Господи, эти болваны, похоже, никогда не переведутся. И кто этот придурок? Ты его знаешь?
Вздох. Потом: - Да, это я.
Меня как обухом по голове ударило.
– Вот как? Что ж, Гилберт, это очень благородный жест.
– Спасибо, Абби. Послушай, могу я просить тебя об одолжении?
Я уже и сама считала, что по уши в долгу у него.
– Конечно.
– Я бы хотел выкупить у тебя свою картину.
– Э-ээ... О-оо... Боюсь, что это невозможно.
– Но я верну тебе все твои деньги.
– Спасибо, Гилберт, ты очень добр, но ничего не выйдет.
– А если я набавлю еще полсотни?
– Ты очень щедрый, и, поверь, что я растрогана, но картины у меня уже нет. Я ее отдала.
– Что?
– Я отдала ее приятелю.
– Вот, блин!
– Что ты сказал?
– А кому ты ее отдала?
– Извини, Гил, но это уже тебя не касается.
– Прости меня, Абби. Дело в том, что я не имел права выставлять эту картину на торги.
– Почему?
– Она принадлежала моей мачехе, Адель Суини. Она сейчас постоянно проживает в Пайн-Мэноре, в доме для престарелых, но эта жуткая картина, насколько я помню, всегда висела над ее камином. И, переезжая в свою богадельню, Адель прихватила картину с собой. Похоже, старушенция была к ней очень привязана.
– Тогда с какой стати ты выставил ее на аукцион? Или тебя сама Адель попросила?
– Нет. После смерти моего отца Адель со мной и парой слов толком не перекинулась. Мы с ней и так особенно не общались. Но сегодня утром я решил ее навестить. Так вот, она меня даже не узнала.
– Понятно. И ты решил обокрасть старушку.
– Нет, Абби, это вовсе не так. Дело в том, что стены там увешаны и множеством других, не менее безобразных картин, и... Послушай, могу я с тобой кое-чем поделиться?
– Да, но только при условии, что после этого мне не придется лечиться пенициллином.
Гилберт, похоже, пропустил мою колкость мимо ушей.
– Мачехой Адель была всегда презлющей. Точь-в-точь, как ведьма из сказок братьев Гримм. Когда она вышла замуж за моего папашу, мне было всего шесть лет. А у нее уже была своя дочка - Хортенс. Ну и вот, за малейшую провинность она лупила меня смертным боем.
– Ну, надо же.
– А точнее, хлестала меня проволочной распялкой. Причем, почему-то белой.
– Ну и ну.
– Мне показалось, что даже Гилберт не смог бы врать настолько изобретательно.
– А хочешь знать, где она это делала? В гостиной, причем всегда перед тем самым камином. Ты даже представить себе не можешь, как я возненавидел этот камин и картину, которая висела над ним. И вот сегодня утром, когда Адель меня не узнала, мне вдруг отчаянно захотелось сорвать эту мерзость со стены и растоптать. Но потом я вспомнил про предстоящий аукцион и решил, что могу сделать для кого-то доброе дело.