Перенос
Шрифт:
— Папа говорит, что рисование — это ерунда. Он говорит, что мне надо просто хорошо учиться в школе.
— Папа зря так говорит. Знаешь, почему он так говорит? Потому что он сам никогда не умел рисовать и не знает, что это такое. В искусстве он полный профан.
Маша смотрит на меня и улыбается.
— А что такое «профан»? Это, типа, дурак?
— Ну, не совсем. Хотя, в принципе, что-то вроде того. Профан — это тот, кто ничего не понимает в какой-то области. Дурак — дурак во всём, а профаном можно быть только в чём-то. Например, в том же искусстве. В литературе, в музыке
— Понятно.
— Учиться, конечно, тоже надо. Без этого никуда. Но я тебя прошу, Машенька, ни в коем случае не бросай рисовать. Даже если папа думает, что это ерунда. Потому что, скажу тебе по секрету, это не ерунда. Это может быть твоя судьба.
— Это как у тебя — петь?
— Вполне может быть. Во всяком случае, если есть какая-то способность, надо её развивать. А у тебя, мне кажется, даже не способность, а настоящий талант.
— А чем талант отличается от способности?
— Ну, скажем так, талант — это очень, очень большая способность.
Так мы беседуем, гуляя по заснеженному парку. Уже стемнело, вокруг всё таинственное, заколдованное, снег сверкает в свете фонарей, деревья стоят тёмные и молчаливые. Маша встаёт на скамейку: так наши глаза ближе. И сердца тоже — особенно если обняться.
— Не уезжай, мама. Или забери меня сейчас.
— Я вернусь за тобой, Машенька.
— Ты не вернёшься.
— Нет, Маша, я клянусь тебе. Клянусь собственной жизнью.
Она смотрит мне в глаза.
— Нет, ты поклянись моей.
У меня язык не поворачивается поклясться её жизнью, но как убедить её? А она заглядывает мне в глаза с такой взрослой болью, что мне делается страшно.
— Что, не можешь? Значит, не вернёшься.
— Маша, я вернусь, — говорю я. — Просто твоя жизнь мне слишком дорога, чтобы клясться ею.
— А клясться и надо самым дорогим, — настаивает она. — Или клянись мной, или я тебе не верю.
— Хорошо, Маша.
Я снимаю её со скамейки и ставлю на землю, опускаюсь в снег на колено и снимаю шляпу.
— Видишь, Маша, я даже на коленях перед тобой. Я клянусь… Клянусь твоей жизнью, Машенька. Если нас с тобой не смогла разлучить даже смерть, то уже никто и ничто не сможет разлучить. Нет такого человека и такого обстоятельства, которые могли бы помешать мне вернуться к тебе.
Её ладошка гладит мою голову.
— Ты такая смешная без шляпы… А знаешь, почему я принесла на урок английского твой плакат? Потому что Лариска выбросила все твои фотографии. У нас в доме нет ни одной твоей фотки, кроме плаката и тех, что на вкладыше диска.
— У нас будет ещё много фотографий, Машенька, — говорю я.
Мы возвращаемся домой. Слово «домой» теперь звучит странно, но пусть будет домой, потому что для Маши это пока ещё дом. Эдик уже вернулся с работы, и вся семья ужинает перед телевизором. Да, похоже, порядки в этом доме изменились: я не позволяла ни Эдику, ни детям есть, не отрываясь от экрана, а также читать за едой. Ужин, который они с большим аппетитом едят, не домашнего приготовления, а купленный и разогретый: пицца, курица в сливочном соусе, блинчики
— Ну, что там говорили на собрании? — спрашивает Эдик, надкусывая ломтик пиццы.
— Маша у нас молодец, — говорю я.
В одиннадцать мне пора выезжать на вокзал, чтобы успеть к поезду. Я заглядываю на чердак к Ване: он сидит за компьютером, в наушниках. Я подхожу и тихонько целую его.
— Ваня, я уезжаю.
Он бросает наушники и выключает компьютер.
— Я поеду провожать тебя на поезд.
— Ладно, только одевайся быстрее, — говорю я.
Маша спит. Я не решаюсь её будить: боюсь с ней прощаться. Лариса смотрит телевизор, на столике — неубранные остатки ужина.
Я уже сажусь в машину Эдика, чтобы ехать на вокзал, и Ваня уже сидит на заднем сиденье, когда маленький комочек тоски, пульсировавший во мне, вдруг раздувается в опухоль огромных размеров. Возвращаться — плохая примета, но я возвращаюсь к Маше. Я не могу вот так уехать от неё, как будто сбежать. Сдвинув шляпу на затылок, я целую её щёки, лоб, губы.
— Маша… Любимая, сладкая.
Она открывает глаза так, будто и не спала вовсе, и обвивает мою шею руками.
— Всё, Машенька, я еду.
Она крепко стискивает меня, оторвать её невозможно.
— Я буду звонить, малыш. Каждый день. А на новогодние каникулы вы с Ваней приедете ко мне. Это уже скоро. Всего каких-то полтора месяца. А потом надо будет немножко подождать. Я перееду сюда и возьму вас с Ваней к себе.
На сегодняшний день, 25 декабря, в моём органайзере только одна запись:
15.0 °Cвадьба!
Так получилось, что на свою свадьбу я успеваю еле-еле: мой самолёт приземляется в 14.30, я возвращаюсь со съёмок нового клипа. Я не планирую никаких шумных празднований, кучи гостей, банкета, пьяных гуляний, но приглашён Платанас, а это значит, что на своей свадьбе я могу увидеть совершенно неожиданных людей: Платанас любит тусовки.
Так и оказывается. Всё начинается прямо у трапа самолёта: там меня встречает шумная компания с цветами, шариками и шампанским — разумеется, во главе с Платанасом. Вспышки профессиональных фотокамер выдают присутствие прессы. Я морщусь. Разумеется, это тоже дело рук Платанаса. А впрочем, плевать: пусть пишут.
Я залезаю в лимузин с Платанасом, а вся тусня с шариками утрамбовывается в три машины. Платанас сообщает мне программу свадьбы:
— Сейчас в загс, потом — ресторан, а в девять у вас рейс в Париж.