Перемещенный
Шрифт:
— Дима, ты мне одно скажи, как ты докатился до жизни такой?
— В каком смысле? — Бавин непонимающе уставился на Степана.
— Ну, на гражданке. На Земле то есть.
— А, вы об этом. А что на гражданке?
— Ну я о том как ты эмо стал.
— Эмо… — он зябко поежился от очередного порыва ветра. — Да кто его знает? От скуки скорее всего. Тусняки, клубы, кабаки, забегаловки. Работа идиотская. Однообразие короче.
— Вы извините, что отвлекаю, но вам не кажется, что сиртя ведет себя снова странно? — Женя коснулась плеча Степана, привлекая к себе внимание.
И правда: Улуша сидела на самом дне выемки не шевелясь. Глаза ее
Алексей Ряднов оторвал ухо от груди девушки и неудовлетворенно произнес:
— Дыхание есть, но очень слабое. Похоже на кататоническую реакцию или кому.
— Дай-ка я посмотрю, — Степан приблизился к Улуше вплотную, наклонился и щелкнул пальцами перед ее лицом. Ноль реакции. Глаза распахнуты широко, а зрачков нет. Закатились зрачки. Не для слабонервных зрелище, короче.
— Давно она так?
— Нет, минут пять. Сидела, на небо поглядывала. Потом левой рукой груди своей коснулась — и все.
— Груди, говоришь? Ладно, посмотрим, что у нее там.
Женя забеспокоилась, заерзала даже:
— Надеюсь вы ничего не собираетесь предосудительного сделать?
— Посмотри сама. Потом доложишь, — Степан демонстративно отвернулся.
Небо потемнело окончательно. Ни единой звезды, ничего. Черная как смоль патока. И ветер. Он доставал даже здесь. Швырял в лицо тучи невесть откуда взявшегося песка вперемешку со стеблями пожухлой травы. Песок забивал глаза, ноздри, вызывая дикое желание бежать отсюда куда подальше. Странное дело — точно о том же кричали и все инстинкты Степана. Умом то он конечно понимал: голая степь кругом. Куда бежать? Их выемка служила какой-никакой, но все-таки защитой. Да и как бежать? Мало того, что ни зги не видно, так еще и ветер этот сумасшедший. Уже сейчас он вполне способен сбить с ног, надумай они вдруг высунуться из своего укрытия. А ведь это еще не все, судя по всему. Крепчает ветер. Крепчает с каждой минутой.
— Ну что там, Женя? — Степан заорал во всю мощь своих легких, но, похоже, крик его услышан так и не был.
Ладно, сами разберемся. Он сдернул с себя камуфляжку, не колеблясь, отрезал рукав и тотчас же обвязал им лицо. Дышать стало значительно легче. Та же участь постигла и другой рукав — для Улуши. К ней он добирался едва ли не ползком. Ветер даже здесь намеревался сбить с ног, опрокинуть, а то и унести вовсе, словно опавший осенний лист. Добрался-таки, обмотал нижнюю часть лица девушки рукавом и знаками показал остальным, чтобы те проделали со своей верхней частью одежды точно такую же процедуру.
Выполнив то, что было велено, Женя наклонилась к его уху:
— Все в порядке у нее с грудью. То она к своему талисману прикасалась.
Талисман. Миниатюрная деревянная копия местного божка, который был жив-живехонек и в свободное от работы время развлекался тем, что, переодевшись последним бомжом, посещал родной мир Степана да выдергивал из него ни в чем не повинных людей. А Улуша, значит, адепт его. Могла ли быть статуэтка чем-то наподобие коммуникационного устройства? Приглядывает божок за Степаном при помощи Улуши. «Господи, ну что за бред я несу!» — он потряс сиртю за плечи. Ничего так и не добившись, осторожно уложил ее наземь лицом к себе, чтобы видеть, когда девушка наконец очнется.
Их убежище мало-помалу засыпало песком. Поначалу он был лишь на дне, да и то тонким слоем. Теперь же можно было смело утверждать, что уровень песка поднялся сантиметров на десять. Что будет потом? Через
— Ходики! Ходики! — это Улуша кричит ему в ухо.
Очнулась-таки наконец, чтоб ей пусто было. И глаза на месте: словно два огонька во тьме тлеют. А и вправду, ходики надо делать отсюда, причем на полной скорости. В руку ему уткнулось что-то колючее и ворсистое. Веревка. Умна сиртя, ох как умна! Он обвязался ею вокруг пояса и пополз помогать остальным. Вскоре все были связаны единой цепью. Никто не потеряется, никто не будет унесен ветром. Если и сгинут — то все вместе. А там уже кто куда: кто в ад, кто в рай. У каждого из них своя дорога.
Улуша шла в цепочке первой. Она то и вела их с молчаливого согласия Степана. Вела вполне уверенно, в одно лишь ей известное место. К счастью, место это располагалось на востоке, как раз по пути следования урагана. Они бежали, ползли, катились, падали под порывами мощнейшего ветра, помогали подняться друг другу только затем, чтобы упасть вновь. Но, тем не менее, это было движение, это была борьба. Лучше умереть вот так, чем как крыса забиться в нору, наверняка зная, что ее неминуемо занесет песком.
Ураган становился все сильнее. Степан уже потерял счет времени. Куда они шли, зачем — его тоже теперь ничуть не волновало. Упал — встал. Поднялся — помоги встать другим. Уносит тебя ураган — лети ногами вперед. Широко расставь их и тормози. За веревку не забывай держаться одной рукой, чтобы избежать резких рывков. Глазам ничего не видно — забиты глаза пылью. Не открывай их — ты все равно ничего не увидишь. Степан неоднократно натыкался на Улушу, неутомимо бредущую вперед. Краем сознания удивлялся, каким образом она умудряется ориентироваться в этом апокалипсисе. Но удивлялся как-то лениво, нехотя. Апатия. Апатия — это хорошо. Лежать, не делая ни единого движения, чувствовать, как тело твое заносит теплым песком — ни с чем не сравнимое наслаждение.
Степан очнулся оттого, что кто-то сильно хлестал его по щекам. Сиртя. Она била его, заставляя подняться ради того, чтобы идти вновь. Он пошел. Словно телок на привязи, которого ведут на заклание.
Упала Женя и больше не вставала. Поднять Женю, нести. Приоткрыть повязку и выплюнуть густую жвачку, в которую превратилась его слюна. Темнота, темнота кругом. Чьи-то руки помогают ему нести Женю. Или не Женю? Или часть ее, потому что ноша теперь почти невесома. Холодно. Почему так холодно? Или он уже на том свете? Шершавая стена. Уткнуться лбом о шершавую стену и стоять, чувствуя как по голове стекает влага.
Кто-то промыл ему глаза и снова ударил по щеке. Степан покорно открыл их и только теперь осознал, что не слышит завываний ветра. Комната. Нет, не комната. Каменный мешок, посреди которого горит костер. Узкие ответвления коридоров на две стороны. Штольня? Над ним стоит Улуша и протягивает флягу. Степан, оказывается, лежит. Он принял из рук девушки флягу, жадно приложился к горлышку и долго пил, чувствуя, как к нему по крупицам возвращается жизнь. Нашел в себе силы оглядеться вокруг. Да, они несомненно находились в шахте. То, что он изначально принял за камень — не что иное, как соль серовато-бурого оттенка. Соляная шахта. Заброшенная, надо полагать. Половина подпорок сгнила и держится на одном лишь честном слове. Стены, потолок, пол — соль. Все соль. Комната выдолблена в сплошной соляной глыбе неизвестно когда и неизвестно кем.