Перемещенный
Шрифт:
— Лежим, не двигаемся! — Степан поднялся и на негнущихся ногах побрел вперед.
Представшее перед его глазами «нечто» определенно было мертво. Причем давно. Трупный запах шибанул в ноздри так, что он даже остановился. Стоит идти или нет? В конце концов решил, что стоит. Хотя бы для того, чтобы убедиться: то, что в его мире существует лишь в низкопробных ужастиках, здесь преспокойно может мотаться на лошади по своим мертвецким делам. Вот оно. В пяти шагах. Подойди, загляни в преисподнюю.
— Ладно. Сейчас, сейчас, — сделав еще пару шагов, он замер, не решаясь подойти ближе. Что за черт? Ступор какой-то. Ладно,
А затем Степан засмеялся. Дико, безумно. Легко можно было поседеть от этого смеха. Отсмеявшись, махнул рукой, приглашая остальных подойти поближе. То, что они увидели, ввело их в глубокий шок, привнеся вместе с тем и волну облегчения. Мертвец — он и был мертвецом. То есть абсолютно, неотвратимо мертв. А к лошади он был привязан. Причем наверняка сделал это сам, когда почувствовал, что теряет силы и вскоре уже не сможет удержаться в седле. Привязался питая тихую надежду, что вынесет его лошадь к своим, а там, глядишь, знахарь поставит на ноги, не даст умереть глупой смертью от жалкого кусочка металла, застрявшего в могучей груди.
Сколько они бродили так по бескрайней степи, пока лошадь не заметила, наконец, человеческих существ, которые были в силах избавить ее от мертвого седока? Степан искренне пожалел несчастного скакуна. Даже сейчас бока его временами вздымались, создавая иллюзию движения покойника.
Они постояли еще некоторое время, чувствуя как оковы потустороннего кошмара постепенно отпускают их души, затем, не сговариваясь, двинулись в путь. Степан шел чуть поодаль от остальных, время от времени прикладываясь к фляге со спиртным. Тот, кто сказал, что нельзя пить во время боевого задания, ни разу на таковом не был, предпочитая протирать штаны с лампасами в штабных кабинетах.
Местность потихоньку понижалась, буйные травы сменились репейниками. Вдали что-то блеснуло. Так и есть — река. Широкая, прозрачная как слеза, она медленно, неторопливо несла свои воды куда-то на запад. Берега ее сплошь поросли ивняком да камышами. Углядеть что-либо сквозь них было довольно проблематично, поэтому Степан потратил добрый час, осматривая местность в бинокль. Ничего подозрительного не обнаружил — и вскоре они стояли у крутого берега, заворожено глядя на водную гладь.
— Искупаемся? — Женя посмотрела на Степана такими умоляющими глазами, что тот всерьез задумался: а почему бы и нет? Смыть пот, грязь, выстирать камуфляж, а затем его надеть мокрым, чувствуя как он приятно холодит тело, постепенно высыхая под жаркими солнечными лучами. В конце концов он улыбнулся и махнул рукой:
— А что, я не против. Только в темпе.
Мгновение — и одежда полетела на берег, а бойцы, словно малые дети, рванули наперегонки по узкой каменистой тропке, попрыгали в воду и осели в ней, постанывая от удовольствия. Степан и сам едва сдержался, чтобы не прыгнуть туда вместе с ними. Должен же кто-то охранять их поклажу? Или нет? Наконец решил, что должен.
Взгляд его остановился на Жене. Та купалась без лифчика, бесстыдно выставляя на всеобщее обозрение едва оформившиеся прыщики грудей. Покраснел, словно первоклашка. Всыпать ей что ли по первое число, чтобы не смущала их целомудренный мужской коллектив? Посмотрел на своих подопечных. Нет, не смущает их Женя. Даже наоборот — оживились как-то. Глазки горят, шутки-прибаутки со всех сторон сыпятся. Юра Радченко — так тот вообще годков десять сбросил. Ныряет, как молодой, Женю за ноги ловит. А та визжит на радость остальным, да щеки румянцем укрываются. Нравится Жене мужское внимание. Степан сам не заметил, как разделся до трусов и прыгнул в воду, обдав окружающих широким фонтаном брызг. Поплыл брасом, мощными гребками бросая вперед тренированное тело, каждой порой ощущая ласковые прикосновения живительной влаги. Плавал долго, минут двадцать. В конце концов весь, с головы до пят, покрылся «гусиной кожей». Холодно. Даже губы посинели. Выбрался на берег, выгоняя из уха воду, насухо вытерся вафельным полотенцем и ощутил себя совершенно иным человеком. Словно и не было изнурительного степного марша. И мертвяка не было. И лошади. Все они канули в лету, оставив о себе лишь тонкую цепочку туманных воспоминаний.
Вылезли наконец из воды и остальные, не менее замерзшие, но зато невероятно счастливые. Простирнули одежду, отобедали все тем же сухпаем и двинулись в путь. Шли теперь уже на восток, вдоль речного берега. Километров через двенадцать, по подсчетам Степана, группа должна была вновь углубиться в степь. Еще будучи в лагере они с куратором тщательно изучили вверенный ему участок, рассчитав маршрут едва ли не по минутам. Да и о реке Степан тоже знал — просто ожидал увидеть ее чуть позже. Вообще дорога по степи обманчива, ориентиров никаких. Знай себе бреди по компасу да по сторонам поглядывай внимательно, чтобы на неприятности не нарваться.
— Женя, как нога? — глядя на девушку, Степан не переставал удивляться произошедшим с ней метаморфозам. Румянец, улыбка на пол лица. Огонек в глазах какой-то тлеет. Походка бодрая, даже ногу почти не подволакивает.
— Все в порядке, спасибо, — Женя еще больше зарделась, явно польщенная его вниманием. Волосы ее, по обыкновению скрученные в тугой конский хвост, теперь рыжим пламенем развивались на ветру.
— Ну в порядке так в порядке, — пробурчал Степан себе под нос и прибавил шагу. Пускай себе топает, раз может. Чай не на прогулке.
— Товарищ сержант, — Женя догнала его и пошла рядом, подстраиваясь под его широкий шаг.
— Чего тебе? — ответил он не совсем вежливо. Там, вдалеке, что-то блеснуло и сразу же исчезло среди зарослей высокой травы.
— Я спросить хотела: вы кем в прошлой жизни были?
В прошлой жизни… Память услужливо всколыхнулась, выбросив на поверхность слова полузабытой песни:
Но если был ты деревом –
Родишься баобабом
И будешь баобабом
Тыщу лет, пока помрешь!