Переходы
Шрифт:
— Это не столько загадка, сколько констатация факта.
— Нет, загадка, и на попытки ее разгадать у меня ушла вся ночь.
— В таком случае, боюсь, вы зря потратили время. Разгадка заключена в самой загадке.
На меня вдруг волной накатила раздражительность — давняя незадача, которая лишь усугубилась с годами. Дав ей отхлынуть, я продолжил:
— Вы утверждаете: все, что мне говорила Жанна, — истина. Не может быть, что все!
— Я сказала, что все ее истории — истина. Жанна была способна лгать, но в некоторых вещах
— Если вам, как вы утверждаете, ведомо все, ведомо вам и то, сколь фантастичны были ее истории.
— Мне известно их происхождение.
— Жанна верила в переселение душ!
— Да. Она это называла переходами.
— А вы утверждаете, что все ее истории правда.
— Именно так.
— Надеюсь, вы не поймете меня превратно, если я попрошу доказательств.
Мадам Эдмонд вздохнула.
— С чего же начать? Поведать вам про Коаху и Алулу, про их взаимную любовь? Или про остров Оаити, вождя Отаху и мудреца Фету? Поведать вам про «Солид», его капитана Маршана, корабельного врача Робле и матроса Жубера?
Я опешил.
— А альбатрос? Что вы про него знаете?
У меня сложилось отчетливое впечатление, что этим вопросом я выпустил стрелу, пронзившую ее вуаль. Голова ее упала на грудь.
— Ах, да. Альбатрос. Вы имеете в виду историю совы и крачки.
И она вновь подняла голову.
Мне не удалось скрыть удивления.
— Вообразить себе не могу, откуда вам так близко знакомы эти истории.
— Ах, Шарль, а если я вам это открою — ответом мне будет ваше обычное презрение?
— Жанна постоянно рассказывала сказки — бредовые, сумасбродные! — выкрикнул я, стукнув кулаком по подлокотнику.
Мадам Эдмонда сидела в полной неподвижности, а потом произнесла едва ли не шепотом:
— Вы помните вашу с Жанной последнюю встречу?
— Как я мог такое забыть?
— Многим вы про нее рассказывали?
— Никому.
Кому про такое расскажешь? Сгоришь со стыда.
— А если я вам ее опишу, вы примете это в доказательство?
Я кивнул.
— Да, полагаю, что приму.
Тем не менее мне не хотелось слышать.
— Вы только что проснулись от очередного кошмара — они приходили к вам каждую ночь. Жанна начала вас утешать, что делала на протяжении многих лет. Но в то утро вас было не утешить. Ее истории давно перестали приносить вам облегчение. А в тот раз вы были особенно безутешны. — Мадам Эдмонда помедлила. — Помните, как вы откликнулись?
Я смущенно кивнул.
— Да, — пробормотал я. — Боюсь, что помню.
— Вы вышли из себя. Сказали мне, что я истеричка, что вы упрячете меня в сумасшедший дом, что, если я не прекращу нести этот вздор, дорога мне в Сальпетриер.
Я повесил голову. Она говорила правду.
— Понятное дело, из себя вы выходили отнюдь не впервые. И ударили меня не в первый раз. За истекшие годы я получила от вас несчетное число тумаков. Но тот случай был особый, да?
— Да, — простонал я. —
— Нового в нем было вот что: вы схватили свой ремень и принялись меня хлестать.
Я открыл рот, инстинктивно, чтобы вымолвить что-то в свою защиту, но лишь пролепетал нечто невнятное — подходящих слов не нашлось.
— Вы разорвали на мне платье сзади и принялись хлестать меня пряжкой, срывая кожу до лохмотьев. Помните, что вы при этом говорили?
— Я вас прошу, не надо…
— Вы говорили, что сечете меня как рабыню, что я и есть рабыня, что всегда рабыней и буду…
— Довольно! — оборвал ее я. Несмотря на все травмы, я вскочил с места и, опираясь на трость, захромал к окну, выходившему во двор. Боль, разрывавшая сердце, затмила боль в лодыжке.
— Вы хотите, чтобы я поверил, что вы Жанна? — Я посмотрел на нее, но ответа из-за вуали не донеслось. — Как такое возможно? Это вступает в противоречие со всеми фундаментальными законами природы — естествознания, физики. Я не способен поверить в то, что женщина, с которой я сейчас говорю, когда-то была другой женщиной, с которой я был близок, с которой разделил лучшие и худшие минуты своей жизни. Мне это представляется сущим вздором, злокозненным лукавством.
— Но вы же поэт, или вы не видите, что способность к переходу заключена во всякой человеческой душе? Или, глядя в глаза другому, вы не ощущаете на самом дне своего желудка устремление столь неотвязное, что оно вас пугает? Или не потому мы, находясь в светском обществе, вежливо отводим глаза, ибо, встретившись с чужим взглядом, испытываем странное головокружение? И не заключены ли в этом головокружении одновременно и страх перехода, и страх перед желанием совершить переход? Или души наши не тянутся одна к другой, взыскуя свободы перехода?
— И вы дерзаете предположить, что эта способность, столь маловероятная в силу своей странности, доступна любому простаку?
— Да, она заключена внутри у каждого, но для того, чтобы ее осмыслить, потребны долгие годы упражнений, а для того, чтобы ею воспользоваться, нужно более многократно. Начинать следует рано, как можно раньше, тогда же, когда дитя учится ходить и говорить. Если упустить момент, научиться уже почти невозможно. Однако способность к переходу заложена в каждом человеческом существе.
Я обернулся, чтобы взглянуть в лицо женщине, чей голос, казалось, доносился до меня не с другого конца комнаты, а с другого берега океана.
— Знания о переходах почти утрачены, — продолжала она, — при этом в классическую эпоху этим искусством владели многие. Сохранились легенды и мифы: все эти истории о метаморфозах — отголоски тех времен, когда переходы были обычным делом.
— Прекратите, не могу более слушать этот вздор! — Я отвернулся, дабы вернуть себе самообладание. — Мадам Эдмонда, мое трезвомыслие и так держится на последней нитке. А вы хотите, чтобы оно навеки, невозвратимо соскользнуло в безумие?