Переговоры
Шрифт:
То, что меня интересует, — это отношения между искусством, наукой и философией. Ни у одной из этих дисциплин нет привилегий перед другой. Каждая из них представляет собой творчество. Истинная цель науки — это создание функций, истинная цель искусства — создание чувственных агрегатов, а цель философии — создание концептов. Начиная с этого, если эти важные рубрики введены, коротко их можно обозначить: функция, агрегат, концепт, можно сформулировать и вопрос об эхе, вопрос о резонансах между ними. Как может быть, что за пределами этих совершенно разных линий, вместе с совершенно разными ритмами и движениями производства, как может быть, что некоторый концепт, некоторый агрегат и какая-то функция встречаются?
Первый пример: в математике есть вид пространства, которое называют пространством Римана. Математически строго определенный, в соответствии с его функциями, этот тип пространства предполагает образование малых частичек, присоединение которых может создать определенную бесконечность, что, между прочим, допускала и теория относительности. Теперь, если я вернусь к современному кино, то мне придется констатировать, что после войны появился новый вид пространства, который раскрывается через смежности, а его любая малая частица соединяется с другой бесконечным числом способов, и эти связи не являются предопределенными. Это были не связанные друг с другом пространства. Если я говорю: это римановское пространство, то это как невесомый воздух, и вместе с тем это в каком-то отношении точное определение. Дело не в том, чтобы сказать: кинематограф делает то, что сделал Риман. Но, если взять только эту детерминацию пространства: смежности
Другой пример: в физике также есть одна вещь, которая меня весьма интересует, которая анализировалась Пригожиным и Стенгерсом и которая называется «преобразование пекаря». В конце определенного числа преобразований две точки, если они близко располагаются друг к другу в первоначальном квадрате, оказываются неизбежно в двух противоположных его половинах. Такова цель любого исчисления, и Пригожий в своей физике вероятности придает этому большое значение.
После этого я перехожу к Рене. В его фильме «Люблю тебя, люблю» мы видим героя, который переносится в определенный момент своей жизни, и этот момент всякий раз берется в иной совокупности обстоятельств. Словно слои реальности, которые вечно смешиваются друг с другом, меняются, перераспределяются таким образом, что то, что является близким в одном слое, становится очень далеким в другом. Эта концепция времени весьма поразительна, весьма любопытна с точки зрения кинематографа, и она создает эхо «преобразованию пекаря». Поэтому я не нахожу ничего шокирующего в том, чтобы заявить: Рене близок Пригожину, так же как и Годар, по другой причине, близок Тому [74] . Дело не в том, чтобы сказать: Рене исходит из Пригожина, а Годар — из Тома. Дело в том, чтобы констатировать: между творцами функций в науке и создателями кинематографических образов имеются чрезвычайные сходства. И это в равной степени относится и к философским концептам, так как существуют различные концепты этих пространств.
74
Рене Том (1932–2002) — французский математик, автор теории катастроф.
Философия, искусство и наука вступают в отношения взаимного резонанса и в отношения обмена, но всякий раз по причинам внутреннего характера. В соответствии с собственной эволюцией они сталкиваются друг с другом. В этом смысле науку, философию и искусство следует рассматривать как разновидности чуждых друг другу мелодических линий, которые постоянно пересекаются. Философия в этом случае не обладала никаким псевдоприоритетом в рефлексии и не имела с тех пор никакой неполноценности в творчестве. Создавать концепты — не менее трудно, чем создавать новые визуальные или звуковые комбинации, создавать научные функции. Нужно видеть, что взаимодействие этих линий не зависит ни от наблюдения, ни от взаимной рефлексии. Та дисциплина, которая возложила бы на себя миссию следовать за творческим движением, сама бы отказалась от роли творца. Всегда было важно не сопровождать смежное движение, но создавать свое собственное. Если никто не начинает, никто и не движется. Пересечения также не ведут и к обмену: все дается либо даром, либо заимствуется.
То, что важно, — это защитники. Творчество, это его защитники. Без них нет созидания. Это могут быть люди — для философа, художники или ученые, для ученого, философы или художники, — но также и вещи, растения, даже животные, как у Кастанеды. Творчество создает себе защитников: фиктивных или реальных, одушевленных или неодушевленных. Это целая серия. Если не создается серия, пусть даже воображаемая, то она исчезает. У меня есть потребность в моих защитниках, чтобы выразить себя, и они никогда бы не стали выраженными без меня: их работает сразу несколько, даже когда в этом нет нужды. Тем более, когда это очевидно: Феликс Гваттари и я, мы были защитниками друг другу.
Фабрикация помощников в интерьере определенного сообщества прекрасно проявляется у канадского кинематографиста Пьера Пьерро [75] : словно то, что я могу сказать, это то, что я сказать должен. Пьерро думает, что если он говорит совершенно один, даже если он изобретает фикции, он неизбежно остается в рамках дискурса интеллектуала и не может выскользнуть из него в «дискурс господина или колонизатора», в дискурс предустановленный. Все, что требуется, — это застать кого-то другого на пути к «созданию легенды», «на месте преступления». Тогда формируется, при участии двоих или больше, дискурс меньшинства. Здесь обнаруживается та же самая функция игры воображения, что и у Бергсона… Брать людей «на месте преступления», там, где они создают легенды, — это значит схватить движение, в котором образуется какой-либо народ. Народы не существуют до этого движения. В определенном смысле народ — это то, чего не хватает, как говорил Пауль Клее. Существовал ли когда-либо палестинский народ? Израиль говорит, что нет. Несомненно, он был, но не это существенно. Дело в том, что с того момента, когда палестинцы изгоняются со своих земель, по мере того как они сопротивляются, они вступают в процесс образования определенного народа. Это точно соответствует тому, что Пьерро называет «местом преступления». Нет народа, который не образовался таким же образом. Тогда предустановленным фикциям, которые всегда отсылают к дискурсу колонизатора, противопоставляется дискурс меньшинства, который создается вместе с защитниками. Такая идея, как истина, является не какой-либо заранее существующей вещью, которую предстоит открыть, но тем, что следует создать для каждой области реальности, и это очевидно, например, в случае с науками. Даже в физике нет такой истины, которая не предполагала бы определенную символическую систему, например систему координат. Нет истины, которая не «искажала» бы предустановленные идеи. Выражение «истина является творчеством» подразумевает, что производство истины проходит через серию операций, заключающихся в том, чтобы работать над материей, над определенной серией фальсификаций буквально. Моя работа с Гваттари: каждый был фальсификатором для другого, что значит, что каждый из нас понимал по-своему понятие, предложенное другим. Образуется серия отражений из двух рядов. Нельзя исключить и серии из множества рядов или сложные серии, с бифуркациями. Такие искусственные мощности, направленные на производство истины, и есть защитники…
75
Пьер Перро (1927–1999) — канадский кинорежиссер, автор ряда фильмов об этнологических проблемах.
Политическое отступление. От социалистического режима многие ожидали новый тип дискурса. Дискурса весьма близкого к реальным движениям и способного в то же время вызвать к себе уважение со стороны этих движений благодаря созданию соответствующих машин речи. Например, Новая Каледония [76] . Когда Пизани [77] сказал: «…независимость во что бы то ни стало», — это был уже новый тип дискурса. Это значило: вместо того чтобы по видимости игнорировать реальные движения, создавая объект переговоров, собираются сразу же признать определенную крайность, а переговоры проводят под углом этой крайности, соглашаясь с нею заранее. Переговоры ведут о способах, средствах, скорости. Отсюда упреки со стороны правых, придерживавшихся старого метода, что в первую очередь не следует говорить о независимости, даже если известно о ее неизбежности, так как самое главное в том, чтобы переговоры были длительными. Правые не питали иллюзий, они, я полагаю, были не глупее других, но их техника сводилась к тому, чтобы противостоять движению. Здесь то же самое, что и противостояние Бергсону в философии, здесь есть полное сходство. Породниться с движением или сдерживать его: это две совершенно разные политические технологии. Со стороны левых это предполагает некий новый способ речи. Вопрос не столько в том, чтобы убеждать, сколько в том, чтобы сохранять ясность. Сохранять ясность — к этому обязывает «данность» не только ситуации, но и проблемы. Делать видимыми вещи, которые не будут существовать
76
В 1987 г. проводился референдум о независимости Новой Каледонии, заморской территории Франции, после чего проблема статуса Новой Каледонии была отложена до 1998 г.
77
Жан Пизани-Ферри — экономист, председатель-делегат Совета экономического анализа при премьер-министре Франции.
К сожалению, можно в этом отношении говорить об истинной неспособности к информированию. Есть, конечно же, одна вещь, которая в значительной мере извиняет левых: корпус функционеров, корпус ответственных лиц во Франции всегда был правым. Так что даже самые добросовестные из них, даже притворяясь, не могли изменить свой образ мысли, свой способ существования. У социалистов не было людей, чтобы передавать и даже обрабатывать свою информацию, чтобы определенным образом поставить свои проблемы. Им пришлось бы создавать параллельные цепи, смежные круги. У них возникла бы потребность в интеллектуалах как защитниках. Но все, что в этом направлении было сделано, свелось к установлению дружеских контактов, к тому же весьма неопределенных. Нам не был дан даже минимальный список вопросов. Я беру три самых разных примера: кадастр Новой Каледонии, можно ли познакомиться с ним в специальных обзорах, если он был опубликован. Что касается проблемы образования, то остается верить, что частное образование было католическим; я никогда не смогу узнать, какова была пропорция светского в частном образовании. Другой пример, с тех пор как правые победили в большом числе муниципалитетов, было упразднено кредитование всех видов культурных проектов, иногда больших, но чаще всего маленьких, местного значения, вызывающих интерес постольку, поскольку они были многочисленными и небольшими; однако нет никакой возможности получить их подробный список. Такого рода проблемы не существуют для правых, так как они имеют защитников зрелых, прямых, непосредственно зависимых. Но левые нуждаются в защитниках косвенных или свободных, это другой стиль, при условии, что это вообще возможно. То, что благодаря партии коммунистов было обесценено в забавном прозвище «попутчиков», — было истинной потребностью левых, потому что это была потребность в том, чтобы люди мыслили.
Как определить кризис литературы наших дней? Режим бестселлеров — это быстрый оборот. Многие книготорговцы уже стремятся присоединиться к продавцам пластинок, берущим на реализацию только продукты из репертуаров топ-клуба или хит-парада. В этом смысл «Апострофов». Быстрый оборот неизбежно создает рынок ожиданий: даже эпитеты «отважный», «скандальный», «странный» и т. д. пробираются в предсказуемые формы рынка. Условия литературного творчества, которое может осуществляться только в неожиданном — медленный оборот и постепенное распространение, — являются неустойчивыми Беккет или Кафка будущего, которые как раз не похожи ни на Беккета, ни на Кафку, рискуют не найти своего издателя, без которого их даже по существу и не заметят. Как говорит Линдон [78] : «не замечают отсутствие неизвестного». СССР утратил свою литературу, и никто этого и не заметил. Можно будет поздравить себя с увеличением количества книг и с ростом тиражей: молодые читатели обнаружат, что они одурачены в том литературном пространстве, которое не оставит им возможности творить. Появляется чудовищный стандартный роман, созданный как подражание Бальзаку, Стендалю, Селину, Беккету или Дюрас, неважно кому. Скорее, все же сам Бальзак неподражаем, и Селин неподражаем: это новый синтаксис, «неожиданный». То, чему подражают, уже является копией, и это всегда так. Имитаторы подражают сами себе, отсюда сила их распространения, отсюда и впечатление, что они сделали все лучше образца, так как им известен метод или решение. Это ужасно, это то, что происходит в «Апострофах». Здесь есть эмиссия огромной технической силы, организация, кадры. Но это также и нулевое состояние литературной критики, литература становится спектаклем варьете. Здесь все на самом деле вращается вокруг футбола и гастрономии. Литература становится телевизионной игрой. Подлинная проблема телевизионных программ — это вторжение игр. Когда даже человек, смущенный перед лицом восторженной публики, убежден, что он принимает участие в культурном мероприятии, когда два человека, позабыв обо всем, соперничают друг с другом, чтобы составить слово из девяти букв. Происходят странные вещи, о которых Росселлини, кинематографист, все уже сказал. Послушайте: «Мир сегодня слишком жесток. Жестокость — это насилие над чьей-либо личностью, это значит поставить перед кем-то условие добиться полного и бескорыстного признания. Если бы это было признание с определенной целью, мне бы это было приемлемо, но это просто упражнение вуайериста, развратника, и это называют жестокостью. Я твердо полагаю, что жестокость всегда является демонстрацией инфантилизма. Сегодня все искусство с каждым днем становится все более и более инфантильным. Каждый имеет безумное желание стать, насколько это возможно, инфантильным. Я не говорю наивным: инфантильным… Сегодня искусство — это или жалоба, или жестокость. Не существует другого измерения: или жалуются, или совершают абсолютно бескорыстное упражнение в малой жестокости. Возьмите, например, эту спекуляцию (все следует называть своими именами) на некоммуникабельности, на отчуждении, я не нахожу в этом никакой нежности, одну только чрезвычайную снисходительность. И это, говорю я вам, вынуждает меня больше не снимать кино». И это должно было бы сначала вынудить не давать больше интервью. Жестокость и инфантилизм являются насильственным испытанием даже для тех, кто им потворствует, и настигают даже тех, кто желал его избежать.
78
Жером Линдон — глава издательства «Минюи». Среди «открытий» Линдона — С. Беккет, А. Роб-Грийе, Н. Саррот.
Иногда бывает так, словно люди не могут выразить себя. Но на самом деле они не перестают это делать. Прокляты те семейные пары, где женщина не может быть рассеянной или усталой, если мужчина не сказал: «Что с тобой? Попробуй высказаться». Радио, телевидение развращают семью, распространяясь повсюду, и мы все пропитаны бесполезными словами, безумным количеством слов и образов. Глупость никогда не бывает ни немой, ни слепой. Так что проблема уже не в том, чтобы дать людям возможность выразить себя, а в том, чтобы управлять их вакуолями одиночества и молчания, начиная с тех, кому приходится в конце концов хоть что-нибудь сказать. Репрессивные силы не препятствуют самовыражению людей, они, напротив, побуждают их к этому. Кротость ничего не говорит, правда ничего не говорит, так как есть одно условие, при котором возникает редкая или даже редчайшая вещь, заслуживающая того, чтобы о ней говорили. То, о чем трезвонят в наши дни, — это не бессмыслица, это предложения, которые не представляют собой никакого интереса. Так, то, что называется смыслом предложения, есть именно интерес, который оно собой представляет. Не существует иного определения смысла, и он появляется только вместе с новизной предложения. Можно слушать людей часами: никакого интереса… Именно поэтому все это трудно обсуждать, именно поэтому все это не следует обсуждать, никогда. Нельзя же сказать кому-нибудь: «То, что ты говоришь, не представляет никакого интереса!» Можно сказать: «Это ложь!» Но это никогда не является ложью, то, что кто-то говорит, какой бы ни была эта ложь, это либо глупость, либо не имеет никакого значения. Это — то, что уже было тысячу раз сказано. Понятия значимости, необходимости, интереса являются в тысячу раз более определенными, чем понятие истины. Не потому, что они заменяют его, но потому, что они измеряют истинность того, что я говорю. Даже в математике: Пуанкаре говорил, что большое число математических теорий не имеют никакого значения, никакого интереса. Он не говорил, что они являются ложными, ведь это еще хуже, чем ложь.