Перед лицом Родины
Шрифт:
— А за это что вы должны сделать? — спросил Константин.
— Собрать некоторую информацию. Вот бы вам пройти такую подготовку. Можно было бы договориться, чтобы нас вместе послали.
— Это все очень интересно! — воскликнул Константин. Глаза его загорелись. — С кем же мне поговорить об этом?
— Не беспокойтесь, — заверил Воробьев. — Если есть желание, сведу вас с нужными людьми… Есть тут некий Яковлев…
— Что это за персона?
Воробьев рассказал о Яковлеве.
— О! — улыбнулся Константин. — Так я ж его знаю… С графом Понятовским ко мне в Новочеркасске приходил…
— Может быть, — согласился Воробьев. — Но он сейчас влиятельный человек… Так вот, если вам негде спать, пойдемте, я вас пристрою в одном месте…
IV
Белые, перламутровые облака ярко розовели в предвечернем небе. В густых зарослях садов буйно звенели птицы. В станице было тихо и пустынно, словно все в ней вымерло. Ничто не нарушало ее дремотного состояния. Разве лишь потревожит застоявшуюся тишину какой-нибудь пестро раскрашенный задиристый петух, разогнавшийся за раскудахтавшейся курицей, или пройдет по пыльной улице хрюкающая свинья, ведя за собой визжащий выводок поросят, или вдруг ни с того, ни с сего залает увидевший что-то неприятное во сне дремавший в подворотне пес.
Покачиваясь из стороны в сторону, идет по главной станичной улице захмелевший приземистый казачок. Размахивая руками, он весело напевает:
Ах вы, Сашки, канашки мои, Разменяйте бумажки мои. А бумажки все новенькие, Два-адцатипятирублевенькие…На казаке надеты защитная гимнастерка, синие диагоналевые казачьи шаровары. На макушке лихо сбита фуражка с красным околышем и звездочкой.
Казак старается идти прямо, не качаться. Но ему это не удается. Иной раз его так швырнет в сторону, что он едва не валится в придорожные колючки. Тогда он приостанавливается, мгновение стоит, смотря на носки своих сапог, а потом снова шагает, напевая. Но стоит ему заметить, что навстречу идет кто-то, как он сейчас же придает своему лицу строгое, недоступное выражение, что даже страшно становится… И так важно задирает голову, что с нее чуть ли не валится фуражка. И если кто с ним встречается, то обязательно почтительно здоровается:
— Здорово живете, Сазон Миронович!
— Гм… Гм… — покашливает солидно Сазон и баском отвечает: Здравствуйте!.. Здравствуйте!..
Видя, что встретившиеся станичники уже ушли далеко, казачок подмигивает, словно он кого-то сейчас хитро провел. На веснушчатом лице его расплывается озорная усмешка. Прищелкивая пальцами и приплясывая, он снова затягивает:
Ах вы, Сашки, канашки мои…Из-под его ног курится взвихренная пыль…
— Доброе здоровьице! — неожиданно слышится насмешливый голос.
Сазон вытаращивает осоловелые глаза на рыжего казака, высунувшего голову из калитки нового, как игрушка, раскрашенного домика.
— А-а, Дубровин, здорово!.. — сказал Сазон. — Тебе что, обязательно приспичило глядеть на улицу именно сейчас, когда я иду?
— А как, по-твоему, Сазон Миронович, у меня глаза есть ай нет? —
— Было такое дело, — нехотя согласился Сазон. — Хлебнул самую малость… Бывает же так, как говорят: шел в церкву, а попал в кабак…
Дубровин засмеялся:
— Гутарят и так: ехал к Фоме, а заехал к куме…
— Ну, это ты, Силантий, того, — погрозил пальцем Сазон. — Брось насчет кумы-то. У меня Сидоровна наикраше всех кумушек. От такой, брат, жены не захочешь и красивой кумы.
— Это ты правду гутаришь, — ухмыльнулся Дубровин, теребя свой кудлатый, отливающий медью рыжий чуб. — Но иной раз неплохо и с кумой поиграть… Ха-ха!..
— Ну-ну, не таковский я человек.
— Да это ты, товарищ Меркулов, просто боишься своей Сидоровны.
— А что ж, — согласился тот, — и вправду боюсь. Злой она становится, как собака, ежели чуть что не по ней.
— От злой жены, — сказал Дубровин, — спасают лишь смерть или пострижение в монахи…
— Болтаешь ты пустое, Силантий, — отмахнулся Меркулов. — Сидоровна моя хоть и строгая баба, но рассудительная…
— Она у тебя красивая да молодая, — язвил Силантий. — Только вот горе — муж у нее Григорий, хоть бы был болван, да зато Иван…
— Ну-ну! — нахмурился Сазон. — Я те дам Григорий… болван… Чего это такое?.. Ты вот скажи, что к нам в стансовет не заходишь? Мы про артельные дела ведем разговор. Организовать артель думаем, а ты в стороне стоишь. А тож мне красный партизан… за Советскую власть кровь проливал.
— Покель, односум, подождем, — насмешливо ответил Дубровин. — Нам не к спеху. Вот поглядим, как вы в этой артели будете работать. А тогда могем и мы вступить… Прощевай!.. — и захлопнул калитку.
— Эх ты! — укоризненно покачал головой Меркулов. — Тож мне, красный вояка… Разбогател, в кулаки лезет.
С минуту пошатываясь, он глядел на новые крашеные ворота Дубровина. Потом, махнув безнадежно рукой, побрел дальше.
У дома Ермаковых его окликнул старый казак Василий Петрович:
— Погоди!..
Сазон остановился. Василий Петрович торопливо подошел к нему:
— Здорово был, казак!
— Здравствуй, Василий Петрович! — важно ответил Сазон.
— На парах, что ли? — усмехнулся старик.
— С пару кости не ломят.
— Правильно гутаришь, — согласился Василий Петрович. — Будем пить и гулять, а работу прочь гнать…
— Не, — замотал головой Меркулов. — Не гожа твоя побасенка. Труду весь век, а потехе час…
— Могет быть, и так… Сазон Миронович, — сказал Василий Петрович, дельце есть у меня к тебе.
— Что хотел, гутарь.
— Да, может, в другой раз, — нерешительно проговорил Василий Петрович. — Сейчас навроде ты не в своем порядке…
— Что значит «не в своем порядке»? — строго посмотрел на него Сазон. — Я всегда в своем порядке… Говори, что надобно?
— Да, понимаешь ли, в чем дело, — начал старик. — Зараз, сам знаешь, новая экономическая политика… Ну, стало быть, я так понимаю, все мы должны иметь стремление к богатой жизни… За то, мол, и воевали наши сыновья…