Перед лицом Родины
Шрифт:
Жюльетта с Жаном звонко подхватили:
Эй! Эй! Пит-гулат Казаки гу-ула-ают…И снова Максим тонко заводил:
На них шапки-тумаки, Хра-абрые ребята-а…И тут уже не только Жюльетта с сыном Жаном, но и Михаил, и Константин, и Воробьев — все дружно гаркнули:
Эй! Эй! Жить-гулять, Хра-абрыеРазудалая донская песня, стройная, горячая, далеко разносилась по маленькой французской деревушке, вызывая добродушные улыбки у соседей.
XIII
Никогда еще в своей жизни Виктор не чувствовал такой нравственной и физической усталости. Да, он устал, очень устал от той злостной склоки, которая развернулась вокруг него, вокруг его творчества. Он ходил по квартире хмурый, ожесточенный. Марина видела, что муж чем-то расстроен, но не могла дознаться о причинах его переживаний.
— Витенька, в чем дело? — не раз спрашивала она его. — Чем ты огорчен?.. Кто тебя обидел?.. Скажи.
— Чепуха, — отмахнулся тот. — Так это… Небольшие неприятности…
— Ну, расскажи, что за неприятности…
Но ему не хотелось ее огорчать.
— Ладно, Мариночка, — махнул он рукой. — После расскажу. — Он уселся в кресло перед письменным столом и начал выдвигать один ящик за другим, роясь в каких-то пожелтевших бумагах, что-то разыскивая. На самом же деле ему ничего не нужно было. Он рылся в ящиках просто лишь для того, чтобы занять себя чем-то, чтобы хоть немного забыться и успокоиться.
Марина это отлично понимала и, не желая его расстраивать, пошла на кухню, принялась готовить обед. Она знала Виктора: скоро он позовет ее и все расскажет. Но она ошиблась. Виктор стал одеваться, собираясь куда-то идти. Она вышла из кухни.
— Ты хочешь идти, Виктор? — спросила она.
— Хочу пройтись.
— Что с тобой? Почему ты не скажешь мне, чем ты огорчен? Что случилось?
Она его усадила на стул.
— Вчера на собрании писателей обсуждали мою повесть «Ветер в лицо» и разнесли ее в пух и прах, — тихо проронил он. — Сказали, что я не писатель, а… бумагомаратель… А все мое творчество — галиматья.
— Ах, боже мой! — возмутилась Марина. Ей казалось это просто кощунством. — Кто так мог говорить?
— Многие.
— Ну, все-таки?
— Сизолобов, Сурынин…
— Неужели даже Сурынин?
— Как я в нем ошибался! — с горечью воскликнул Виктор. — На днях в газете должен быть дан отчет об этом собрании… Мое имя будут склонять по-всячески. Стыдно будет на улицу выйти.
Несколько мгновений Марина стояла молча, ошеломленная тем, что услышала от мужа.
— Ведь это же ложь!.. — вскричала она. — Клевета!.. Ты талантливый человек, очень талантливый!.. Ведь Маяковский даже сказал об этом.
— Никто не придает значения тому, что он сказал, — горестно усмехнулся Виктор. — Меня здесь ненавидят и желают, чтобы я голову себе сломал.
— А я думаю, что ненавидят тебя потому, что завидуют тебе… Ты ведь талантливее их.
— Пойду, — сказал Виктор.
— Ты куда собрался? Сегодня выходной, побыл бы с нами.
— Пройтись немного.
— Возьми
— Одевай ее.
Девочка, услышав, что отец намеревается взять ее с собой гулять, бурно стала проявлять свой восторг, захлопала в ладоши.
— Гулять!.. Гулять с папочкой!..
Оленьке теперь шел пятый год. Это была прелестная девчушка, белокурая, с большими голубыми глазами. Одевая девочку в новое красненькое платьице, Марина спросила у мужа:
— Ты ведь с Бадаевым и Словским был, кажется, дружен?
— Отношения у нас были неплохие.
— Словский ведь, кажется, в Москве где-то работает? И Бадаев там выдвинулся. Ты бы им написал, чтобы они защитили тебя от несправедливых нападок.
— Словскому я обязательно напишу. Вот только посмотрю, что они опубликуют обо мне в газете… Посмотрим еще, на чьей стороне будет правда…
— Правильно! — поддержала его Марина. — Не отчаивайся.
Виктор был прав. В среду в краевой газете появилась подвальная статья за подписью Сиволобова и Сурынина «Бульварщина». В статье живым, хлестким языком, причем, казалось бы, довольно убедительно, доказывалось, что повесть Виктора Волкова «Ветер в лицо» — не художественное произведение, а бульварщина, перемешанная с пошлостью и рассчитанная на отсталые вкусы. «Судя по этой повести, — писалось в статье, — молодой автор не обладает необходимыми данными для творческой деятельности. Мы рекомендовали бы ему не растрачивать напрасно свои силы и время на то, к чему у него нет способностей».
К такой обидной, а главное, несправедливой статье, к счастью, Виктор уже был подготовлен, и ее появление на страницах газеты не так уж сильно его огорчило, как огорчила маленькая заметка, опубликованная на следующий день в той же газете.
Заметку эту опубликовал хороший друг Виктора, тоже начинающий писатель, причем весьма одаренный, Смоков. Он работал в местном издательстве и редактировал Викторову повесть.
Во время редактирования рукописи он беспрестанно твердил Виктору:
— Знаешь, Витя, по-дружески тебе скажу: замечательная будет повесть… Ты — талантливейший человек!.. Ей-богу, правда! Тебе от бога дано.
И теперь этот Смоков открещивался от всего — и от Виктора и от его повести. Он писал в заметке, что, когда он прочитал повесть Волкова «Ветер в лицо», он отнесся к ней отрицательно. Но Виктор Волков, кичась-де своими революционными заслугами, чуть ли не с кулаками лез к нему, заставляя редактировать повесть. И он, дескать, Смоков, смалодушничал, испугался угроз Волкова и стал редактировать его повесть, хотя заведомо считал ее порочной.
Эта ложь человека, которого Виктор считал своим другом, его особенно опечалила и возмутила.
— Ну как после этого верить людям! — жаловался Виктор Марине. — Как будто прекрасный человек, этот Иван Смоков, и вот на тебе! Любопытно, что его заставило лгать?.. Неужели страх?..
— Да, именно боязнь, — заметила Марина. — Он, ничтожнейший человек, испугался после опубликования статьи как бы чего не вышло… Лучше признать себя виновным заранее и откреститься от тебя, а то ведь вдруг возьмут его за жабры.
— Ну как ты думаешь, могу ли я после этого подать ему руку? — посмотрел Виктор на Марину.