Перед грозой

Яньес Агустин

— Я просто запретил бы им доступ в церковь, как заядлым грешникам. Отказал бы им во всех таинствах — им и их семьям, кроме, конечно, последнего причастия…

— Если наш приходский священник, с его куда более суровым характером, ничего подобного не предпринимает, значит, он надеется, что лаской скорее добьется своего. По, как видно, вы бы не возражали, если бы его усилия оказались тщетными.

— Меня, как и вас, весьма беспокоит дух самоуверенности, с которым молодые принимаются и за то, и за другое — как бы заявляя нам, старшим: «Смотрите, ведь это все вы должны были делать».

— По правде говоря, меня это уже не тревожит, пусть меня оставят в покое, и пусть каждый действует в согласии со своей совестью и со своими силами. Благодарю господа бога за то, что никогда он не возлагал на меня большей ответственности, и я никогда не жаждал лучшего прихода или капелланства, и

успехи моих коллег зависти у меня не вызывали. Здесь дон Дионисио вначале от меня требовал большего, чем я смог бы сделать. Но потом и он оставил меня в покое. Я не понимаю того, что нынче происходит, в мое время…

— Ах, падре Меса! Временами я завидую вашей выдержке.

— Возраст, Видриалес, возраст. И не стоит вам кипятиться из-за северян, из-за юного инквизитора, из-за доброго, но столь требовательного Дионисио, из-за падре Исласа с его хороводом кликуш обоего пола, да не случится с вами того, что случилось с бедным Гонсагой в нашем селении.

— Как я хотел бы попросить назначение на новое место! А если бы получил приход — уж я бы удивил мир!

— Прежде всего отослали бы назад северян. А что бы вы сделали с падре Рейесом?

— У вас еще хватает сил для шуток, падре Меса.

— Нет, мне не до шуток. Да воцарится мир и согласие среди служителей христианской церкви. А все же, если Рейес потерпит поражение, не думаете ли вы сами вмешаться в это дело?

— О нет! Я лишь исповедую всех, кто в этом нуждается и в селении, и на окрестных ранчо. Однако вы можете быть уверены в провале нашего инквизитора. Мне известно, что кое-кто из северян уже высказал ему…

— Нет, падресито, думайте, что хотите, но вряд ли вы чего добьетесь… Если бы, скажем, организовать что-то вроде клуба взаимопомощи, какие я видел там, и устраивать собрания, праздничные вечера и даже… простите, пожалуйста, но я уж скажу, — танцульки. А чего здесь особенного, там, на Севере, в католических церквах после богослужения крутят кино, открывают благотворительные базары, показывают театральные постановки! А если вы хотите заставить всех моих товарищей молиться или исповедоваться и пригласите на собрание наподобие ассамблей Дщерей Марии или на прогулку, но чтоб только одни мужчины, без женщин, — я вам сразу могу сказать, что никто за вами не пойдет. А вот если вы будете печься но только о своем, а и о том, как помочь человеку, если он заболел пли лишился работы, о том, как помочь ему заработать на жизнь, да прибавите немножко праздников — оркестрик, хор, красивые песни, а то и драматический спектакль, — тут вы увидите, как все ладно пойдет… А если по-другому — будем толочь воду в ступе. Зачем? Я и сам ни за что за вами не пойду.

3

Хотя ничего вроде он не замечал, однако Бартоло Хименес, муж Бруны, бывшей невесты Дамиана, заподозрил, что Дамиан пытается вновь растревожить ее сердце. И эти страхи, будто стая сопилотов [78] , вилась над его головой, не оставляя в покое ни на солнце, ни в тени, ни во сне, ни наяву. Ему все мерещилось, что другие говорят с ним какими-то намеками, посматривают на него с сожалением или с насмешкой. Если и раньше он не осмеливался взглянуть жене прямо в глаза, в силу какой-то робости или, скорее, какого-то стыда: словно он вдруг увидел бы ее голой, — то сейчас у него и вовсе не хватало смелости выдержать ее взгляд, в котором он боялся открыть нечто предвещающее несчастье. Друг другу они ничего не говорили и даже как будто скрывали друг от друга, что знают о встревожившем их возвращении. Однажды, в ночь на святую субботу, отведя в сторону взгляд и каким-то глухим голосом, Бартоло проронил, что он был на бдении у тела доньи Тачи, однако ничего больше не сказал. Бруна нарочито равнодушным топом отозвалась: «Пусть покоится в мире». Однако оба они, каждый наедине с самим собой, вновь и вновь думали об этой внезапной смерти без исповеди и обо всем прочем, что привлекало внимание всех и вызывало настороженное беспокойство Бартоло и, несомненно, волнение в душе его жены. Когда в селении узнали о дерзкой настойчивости Дамиана, который требовал внести покойницу в церковь как раз в пасхальное воскресенье, о стычке между доном Тимотео и сыном, о скандальной четырехдневной попойке, о многих других неблаговидных поступках обнаглевшего северянина, о постыдной сваре из-за наследства, то распространились слухи, что призрак доньи Тачи стал появляться в селении, однако ни дон Тимотео, ни его дочери не собирались выполнять завещание покойной, и обо всем этом не было сказано ни слова между Бартоло и его женой.

78

Сопилот — черный стервятник, широко распространенный в Мексике и других странах Латинской Америки.

А не было дыма без огня. В тот самый день, когда донья Гача испустила дух, Бруна узнала, что Дамиан ее разыскивает; и в ту самую ночь, в страстную субботу, она даже слышала,

замерев, пьяный голос северянина, который бродил возле ее дома, и бедная женщина чуть по умерла от страха, боясь, что вот-вот вернется Бартоло, и придется волей-неволей ему все рассказать. Потом она заметила, что Дамиан поджидает ее то у выхода из церкви, то на площади, то попадается ей на пути, когда она выходит по своим повседневным делам, однако всякий раз она делала вид, что не видит Дамиана, опасаясь, что он может с ней заговорить, и под любым предлогом старалась или не покидать дома, или брала кого-нибудь с собой. Бесчинства северян порождали множество слухов, и слухи эти не давали покоя Бартоло. Кто, кроме возвратившегося с Севера, мог семнадцатью ударами кинжала убить несчастную, которую нашли в ручье Кауистле? Тело ее было превращено в кровавый фарш, а рот заткнут таким же шейным платком, какие носили северяне, да и кинжал был явно куплей на Севере. А кто как не северяне в последнее время похищают девушек? (Бартоло охватывала дрожь при мысли, что он сможет стать первым, у кого украдут жену.) Не просто так сын доньи Эуфроснпьн угодил на электрический стул, а Романа Лопеса посадили на девяносто лет в тюрьму. Разве можно доверять этим северянам. Вон там стоит Бауделио Браво, который только в парикмахерской задолжал более пятидесяти песо, а вот Флорентино Барриос — с него в лавке «Ла пас» потребовали триста песо, которые он должен с незапамятных времен, а он вместо денег вытащил пистолет и чуть всех не перестрелял; еще немного — и от этих северян вся торговля пойдет прахом. Дон Хувентино, портной, тоже ничего не может поделать с этими жуликами, — они, похоже, в Соединенных Штатах только и выучились что разным словечкам да вранью; не у того ли дона Хувентино, как раз на последних праздниках, Чокнутый выпросил костюм, только что сшитый для Хулиано Сото, сказав, что костюм ему понадобится на часок-другой, показать дяде, дону Аркадно, который должен был решить, такой ли заказать или получше. А вот сейчас бедный портной не знает что и сказать Хулиапу! Сам дьявол, видно, помогает северянам надувать доверчивых жителей. Два месяца тому назад явился утром Хуан Мендес к дону Закарпасу Товару и сказал ему, что пришел, дескать, по поручению дона Иносенсио Родригеса насчет тех дел, о которых вчера вечером шла речь, я принес расписку на пятьсот песо: дон Закариас должен выдать предъявителю сего эту сумму, поскольку сам дон Иносенсио не смог приехать — ему пришлось срочно отправиться на свое ранчо. И кто с тех пор видел Хуана? А кто видел Тересо Вальехо после того, как тот на диво ловко увел у дона Кайетано Гарсии лучшего из его копей? То обманом, то угрозами, то со слезами на глазах, прикидываясь умирающими с голоду, они у одного забирают товары, у другого — денежки наличными, как бы взаймы, у третьего — маис и бобы, крадут или режут скот; они хуже койотов, крадущих кур из курятника; нет огорода, чтобы они там все не выкопали, — все разоряют и громят дотла. И всюду и всегда у них — пистолет на прицеле…

Человек миролюбивый, Бартоло все же решил купить револьвер и хотя ни разу в своей жизни оружия в руках не держал, отныне каждый день уходил из селения и практиковался в стрельбе по мишени.

— В последние дни, Бартоло, ты чем-то чересчур озабочен, что с тобой? — как-то вечером спросил его Саломэ Торрес.

Бартоло смущенно начал бормотать, не зная, что бы такое выдумать поубедительнее:

— Долги, знаешь… А кроме того, ведь еще какой выдастся год, вдруг случится засуха, как пророчит календарь…

— Старина, а почему ты не обратишься к волшебному камню, который Нестор Пласенсиа привез с Севера? Что, не слыхал? Все мы, кто видел, попросту диву давались. Этот камень предугадал смерть доньи Тачи, указал место, где спрятаны деньги Сатурнниы Руэды, на которых так нажился Маргарито Лисарде, и смотри, сколько времени прошло с тех пор, как умерла ростовщица, а и поныне никто не мог доискаться, где спрятаны ее деньги! Этот волшебный камень предсказывает погоду и судьбу каждого крестьянина; вот, например, самому Нестору Пласенсиа он дал совет не ездить на рыжих конях, а мне велел не выходить из дома во время грозы; Дамиану Лимону предсказал, что он угодит в тюрьму из-за женщины, Лукаса Руано предостерег от женитьбы на привереде, а также поведал о судьбе сына дона Альфредо. Враки не враки, но сам видишь, пет ничего скрытого ни в прошлом, ни в будущем, чего бы не разгадал этот волшебный камень. Откуда, по-твоему, Нестор раздобыл деньжат? Тебе хорошо известно, что вернулся он без единого сентаво, а сейчас у него и дом и ранчо. Но, не сходя с места, поклялись мне все сохранить в тайне, потому как, если наши священники узнают про камень, ты можешь себе представить, что за содом-гоморру они учинят. А они могут спросить у тебя, тебе и еще кое-кому они доверяют. Кроме того, если ты не поклянешься и не дашь честное мужское слово, то и сам Нестор тебе ничего не скажет.

Бартоло поначалу колебался, опасаясь западни, но в конце концов решился: ведь это единственный способ разобраться в их плутнях и выяснить, почему так везет северянам.

— Ты можешь, если захочешь, говорить даже с покойником, и тебе ответит его дух; ты сам убедишься, что во всем этом нет и не может быть никакого обмана, — повторял ему Саломэ.

«Вот-вот, должно быть, это и есть спириты», — размышлял муж Брупы. И все же его, как доброго христианина, одолевали сомнения, и, словно угадав их, Саломэ ему сказал: