Перчинка (не полностью)
Шрифт:
– Но ведь там от меня и костей не соберут!..
– плаксивым голосом осмелился возразить дон Доменико.
Рядом с чентурионе, наблюдая всю эту сцену, стоял немецкий офицер, и, хотя он не понимал ни слова по-итальянски, губы его кривились в иронической улыбке. Взглянув на эту улыбку, дон Доменико счел за благо подчиниться приказанию.
– Да я так просто сказал, чтобы объяснить, что, по-моему, от этого будет мало толку, - пробормотал он и, вскинув руку в фашистском приветствии, крикнул: - Слушаюсь!
Офицеры небрежно ответили на салют, и дон Мими уныло
"Черт возьми!
– думал он про себя, шагая по коридору.
– Ведь надо же было, чтобы именно я попал в эту передрягу! "Отправляйтесь в переулки"! Легко им говорить! А каково мне? Меня там первый же встречный укокошит! И пикнуть не успеешь! Можно, правда, только вид сделать, что я иду туда, а на самом деле..."
Однако в этот момент рядом с ним появились два немецких солдата, поджидавшие его у дверей.
– Мы идти с тобой. Патруль, - проговорил один из них.
Дон Мими только горестно вздохнул. А он-то надеялся пробраться домой и скорее переодеться в штатское. И на кой черт он впутался в эту заваруху? Сейчас он никак не мог этого понять. Снова надевая черную рубашку, он думал, что с приходом к власти немцев вернутся прежние порядки и его верность фашистской партии принесет ему какие-нибудь выгоды. Черта с два! Теперь-то уж он убедился, что все это гиблое дело.
Патруль вышел на безлюдные улицы. Дон Доменико, обвешанный ручными гранатами, которые беспомощно болтались на его необъятном брюхе, имел несчастный вид и казался особенно жалким рядом с подтянутыми надменными немцами, которые несли свои автоматы так, словно и родились с ними. Каменная мостовая гудела под их тяжелыми сапогами. При каждом их шаге дон Доменико вздрагивал и испуганно озирался по сторонам, ожидая, что вот-вот приоткроется какая-нибудь ставня и в щели блеснет дуло ружья.
– Если тут и вправду прячутся патриоты, они прежде всего должны были бы взять на мушку этих заводных кукол, - размышлял он.
– Ведь как ни говори, а я все-таки такой же итальянец, как и они, и бог свидетель, я бы охотнее хотел сидеть сейчас дома, чем устраивать этот идиотский парад. И на кой дьявол он нужен?..
Наконец все трое добрались до музея, так и не встретив ни одной живой души. На углу улицы Санта Тереза они заметили какую-то старую женщину, сидевшую на ступеньках подъезда. Один из немцев указал на нее дону Доменико, и бывший секретарь фашистов покорно засеменил к дому.
– Что вы тут делаете?
– спросил он, подходя к старухе.
Женщина подняла голову. Казалось, ее не очень-то испугала фашистская форма дона Доменико и оружие, которым он был обвешан.
– А куда прикажете мне идти, синьор, - в свою очередь, спросила она, не поднимаясь с места.
– У меня ни дома, ни родных. Вот присела тут отдохнуть.
– Здесь нельзя, - безапелляционным тоном сказал фашист.
– Идите в какой-нибудь переулок. Здесь опасно.
В этот момент к ним подошел один из немцев.
– Где бунтовщики? Спросить!
– сказал он, указывая на старуху.
Дон Доменико пожал плечами.
– Не заметили вы здесь бунтовщиков?
– спросил он -
– не поняла женщина.
– Ну... этих... вооруженных людей... с ружьями, но не военных, а в штатском.
Женщина покачала головой.
– Я здесь с семи часов утра, - ответила она, - всякие люди ходили, а таких не видала. Вот стрелять стреляли, это да.
В эту минуту со стороны Римской улицы донеслось три коротких взрыва, которые на минуту заглушили стремительно нарастающий треск мотоцикла. Гулко прокатившись в тишине, он замер вдали, и улицы снова погрузились в безмолвие.
– Еще того не легче!..
– пробормотал дон Доменико, осеняя себя крестным знамением.
Старуха тоже перекрестилась. Немцы нетерпеливо замахали руками.
– Идти, камерата!
– крикнул один из них.
Не обернувшись и не взглянув больше на старуху, дон Доменико в сопровождении солдат отправился дальше. Нет ничего удивительного в том, что он не заметил, как она вскочила и побежала в противоположную сторону. Очутившись у музея, она свернула за угол. Теперь патруль уже не мог ее видеть. Тогда старуха вытащила из кармана свисток и сильно дунула. Пронзительный свист рассек тишину.
Фашист и оба немца как по команде повернулись кругом и начали всматриваться в пустынную улицу. В этот момент они находились на полдороге между музеем и сквером, примыкавшим к улице Фория, как раз напротив переулка, который круто спускался к площади Стелла. В ту же секунду грохнул сухой винтовочный выстрел, и один из немцев, даже не охнув, ничком рухнул на землю. Другой немец принялся стрелять вслепую из своего автомата, а дон Доменико бросился на мостовую и зажмурил глаза. Немец, совсем еще молодой парень, был бледен как смерть и озирался по сторонам, словно затравленный зверь, очутившийся в ловушке. Вдруг позади него с балюстрады, окружавшей музей, снова прогремел выстрел. Пораженный в спину немец, как мешок, свалился на землю, ударившись головой о край тротуара.
Тут дон Доменико не выдержал. Вскочив на ноги, он помчался по направлению к скверу. Фашист и сам не знал, в какую сторону надо бежать. Он летел куда глаза глядят, подхлестываемый визгом пуль, которые поднимали вокруг фонтанчики мелкой гальки, бившей его по ногам. Вот и первые деревья сквера. И вдруг что-то горячее ударило его по левой лопатке. Он упал, но тут же вскочил с истерическим криком:
– Сдаюсь! Сдаюсь!
Потом, раскинув руки, снова грохнулся на землю, зарывшись лицом в клумбу.
Первым к фашисту подбежал Марио. Перевернув труп на спину, он вздрогнул.
– Смотрите-ка, - вздрогнув пробормотал он, - старый знакомый!
– Получил, чего добивался. Никто его не заставлял, - тихо сказал комиссар, с печальной гримасой глядя на неподвижное тело фашиста.
– Сидел бы дома, ничего бы и не случилось, - добавил он.
– Такой конец ждет всех предателей и шпионов!
– сурово заметил Сальваторе.
Перестрелка замолкла. Улицу, затянутое облаками небо заполнила тяжелая, свинцовая тишина. К Марио, Сальваторе и комиссару подошел калабриец в сопровождении старухи.