Шрифт:
Ошибки
Стылый, остро пахнущий палой листвой, перегнившими сосновыми иглицами и жирной землей, кисель, утреннего тумана окончательно пожрал солнце, превращая мир в белесое, разорванное неясным пятном тусклого света, тонущее во влаге ничто. Окружающий Эдарда цу Абеляра кустарник, будто бы обретя свободу передвигаться, то отдалялся, то окружал его неприступной стеной, превращаясь в мешанину неясных теней, земля под ногами вздыбилась невесть откуда взявшимися буграми, последние признаки еле заметной звериной тропки исчезли в густом, забивающем глаза ноздри и уши мареве, и мужчина понял, что окончательно потерялся.
Это была отличная идея. Отличная бесы его дери идея, здравая, логичная, отлаженная и надежная как механизм новенькой Ромульской водяной мельницы — сократить путь, и свернуть с клятой, будто бы в издевку над редкими путешественниками, вьющейся между холмов безумными петлями полосы камней и грязи, что местные называли дорогой.
— Вот дрянь. — Нервно хихикнув, мужчина, кряхтя пошарил вокруг в поисках выпавшей из сведенных панической судорогой пальцев, трости, и тяжело опираясь на деревяшку водрузил себя на ноги. В спине зловеще хрустнуло, ремень тощей дорожной сумки неприятно врезался в плечо, лоб мерно пульсировал болью, обещая здоровенную гематому. — Вот дрянь, — повторил он и задрав лицо к небу медленно выдохнул. Больше всего сейчас ему хотелось заорать и затопать ногами посылая небу бессильные проклятья. Клятый день, клятая дорога, клятая экспедиция. Скатится с холма и умереть в какой нибудь канаве посреди медвежьего угла, который и на карту то толком не нанесен. Несомненно, это будет достойный конец для самого молодого лектора Лютецкого Императорского университета. Пропасть без вести, чтобы его труп клевали вороны и обгладывали падальщики.
Я идиот. Гребаный идиот. Ничего более.
А ведь все начиналось так многообещающе. Одобрение проекта, выделение средств, восхищенное похлопывание по плечам от друзей, рукопожатия, улыбки, одобрительно-загадочные кивки самого ректора при встречах, и упоминание его имени в ежегодном научном докладе, восхищенные глаза студентов, долгие, полные зависти, взгляды менее удачливых или решительных коллег… И что уж греха таить, несколько повышенное внимание женской части обслуги университета. Это вдохновляло. Окрыляло. Он будет первым. Первым соберет столь необходимый для истории материал, первым кто его систематизирует, пропустит через строгое сито научного познания и осветит его ярким светом просвещенной мысли. Первый, кто точно докажет… Его работа наверняка позволит получить ему докторскую степень, далее написать монографию, а потом, чем бесы не шутят… Если собранный материал пройдет комиссию высокого совета, его имя будет добавлено в золотой список ученых мужей университета. А это дотации на новые исследования, теплое место в деканате, собственный дом и пожизненный пансион. И ведь на это есть все шансы. Вернее были. Всего-то дел. Сесть на корабль, добраться до северных пустошей и…
Не удержавшись, Абеляр испустил тяжкий вздох. Дурак. Жалкий дурак, ослепленный блеском уже лет десять витавшей в воздухе идеей. Теперь, ему все стало понятно. И взгляды старших лекторов и насмешливая улыбка выдающего ему деньги канцеляриста и загадочные шепотки за его спиной. Более «менее решительные» коллеги просто издевались над ним. Не предостерегали. Не тормозили проект, не ставили палки в колеса. Нет. Они поступили намного подлее. И проще. Просто дали бычку обломать рога самостоятельно. Бычок. Он получил это прозвище еще студентом. Частично за крепкое телосложение, частично из-за низкого происхождения, и, частично из-за природной неторопливости, сочетающийся с невероятным упрямством с которым он вгрызался в гранит науки шаг за шагом, ступень за ступенью, поднимаясь от звания студиозуса к магистру, а потом и к лектору.
Бычок — идиот. Кто бы еще мог совершить подобную глупость.
Клятый север. Он оказался совсем не таким как он рисовал себе в мечтах. Совсем не таким. Книги и летописи нагло врали. Все и каждая до единой. Воображение рисовало ему суровые земли, порождающие суровых и благородных мужей и жен, дикую, но полную первозданной красоты страну, колышущиеся под ветром вересковые поля, пологие волны зеленых холмов, покрытые тысячелетним льдом горные вершины, дремучие леса и могучие реки, твердых
Испустив еще один вздох, Эддард, поудобней перехватив палку, принялся спускаться с холма.
— В конце концов, я вряд ли сильно сбился с направления. Пока, я иду вниз, а значит село с каждым шагом все ближе. Туман рано или поздно рассеется и тогда можно будет понять, куда меня занесло. А сидеть тут на склоне — попусту терять время. — Глухо проворчал он под нос.
Собственный голос вернул ему частичку душевного равновесия, но этой крохи было слишком мало, чтобы перестать вспоминать.
Все оказалось не так. Совсем не так. Неприятности начались с того момента как он сошел с корабля. Его не встретили ни нанятые проводники, ни откомандированные ранее на север студиозусы-практики. Эддард не удивился. Новости, что он услышал еще на причале были… пугающими. Что же, северные провинции всегда были… нестабилны. А вороватость и недобросовестность местных уже стали притчей во языцех. Как и безалаберность покинувших стены родной Alma mater студиозусов. Отыскивать их в незнакомом почти тридцатитысячном городе, проверяя каждый кабак или лупанарий… Увольте. А потому, посетовав немного о потерянном времени и финансах, Абеляр решил для начала исследовать город и найти себе других спутников.
Очередной промах в длинной череде ошибок и неудач.
Ислев оказался еще более неприветливой, полной авантюристов и преступников всех мастей дырой, чем он предполагал. Уже к концу дня его сапоги покрылись нечистотами и грязью, плащ пропитался вонью бедности и болезней, ноги разболелись от ходьбы, а голова от непристойных предложений. Как в этом скопище курилен, кабаков и борделей можно было жить честному человеку оставалось загадкой. Толпа воров, проституток попрошаек и авантюристов всех мастей заполняла улицы выливалась на называемые площадями пространства топкой грязи, хмуро смотрела из разделяющих кособокие, почерневшие от влаги хижины проулков. Визжала, кричала, тыкала в лицо облезлыми кусками меха, деревянными бусами, костяными ожерельями. Кто-то блевал. Кто-то дрался. Кто-то просил милостыню. Тут и там мелькали хмурые совершенно разбойничьи рожи людей почему-то носящих знаки городской стражи, но это обстоятельство казалось только добавляло сумятицы. К концу дня Эддардж чувствовал себя совершенно обессиленным. К тому же его попытались ограбить им же нанятый телохранитель. Конечно, это было несколько опрометчиво, нанимать охранником, шатающегося по порту и клянчащего выпивку, здоровенного, представившегося отставным солдатом легиона, мужика — гармандца, но поначалу, не обращаться в гильдию, и сэкономить несколько монет из, не слишком щедро выделено университетом суммы, казалось вполне здравой идеей. Безобразная потасовка в глухом и тесном закоулке закончилась окончательной порчей плаща, знакомством со стражей и солидными финансовыми потерями. Едва ли не большими, чем если бы он предложил грабителю свой кошелек. Хорошо что, Эддард, как настоящий ученый муж, допускал даже самые неблагоприятные варианты развития событий, и на такой случай большая часть денег хранилась в виде дорожных чеков императорского банка.
Кое-как вычистив испачканную и обзаведшуюся первыми прорехами во время короткой но безжалостно-грязной драки одежду и пересчитав оставшиеся после общения с городской стражей монеты, он потирая отбитое ребро посетил местное отделение банка, и забрав, как ему тогда показалось, приличествующую случаю часть, выделенной на его работу, университетом суммы, спрятал большую часть монет в подошвы сапог, после чего со всей поспешностью покинул оказавшимся таким негостеприимным, город и устремился к предместьям. Но и тут его ждало лишь горькое разочарование. Немногочисленные, встреченные им нордлинги оказались совсем не такими как он ожидал. Под дикостью скрывалась лишь еще большая дикость, под суровостью жестокость, под клановыми законами хитрость и двоедушие. Эти деградировавшие от вечного пьянства и подаренных цивилизацией излишеств дикари, не хранили традиций и обычаев, жили одним днем, каждую минуту проводя в пьянстве и безделье, в итоге мало чем отличаясь от обитателей дна Лютеция. Тунеядцы и пьяницы. В равном счете живущие попрошайничеством, воровством, и разбавленной редкими периодами черной работы, разбоем. Народ, потерявший свою историю. Опустившиеся бродяги. Кровожадные недолюди, отличающиеся от животных лишь хождением на двух ногах и клановыми татуировками. Принесенный из летописей и рассказов предшественников образ благородных, упрямо не склоняющихся перед империей варваров, людей ставящих традиции и честь рода выше собственной жизни, выдержал четыре попытки ограбления, одну попытку убийства, и три акта воровства после чего распался как карточный домик под порывом ветра.