Пеньюар
Шрифт:
А Ирка замерла и стоит мокрая, не шелохнется.
– Не смотрите на нас, – говорю я Иркиным голосом, – у нас с лицом что-то! Ой, это, наверное, аллергия? А на что?
Так, а мне весело! Ира, наконец, замолчала, теперь и я могу слово сказать.
– Ой, – говорю, – а как же мне жить с такой красавицей? Лицо у нас черное, вы не из Африки?
А Ира стоит, руками лицо закрыла, только плечи вздрагивают.
– Ай-яй-яй, – причитаю я, – а нам грустно, а мы рыдать вздумали. Жизнь тяжела,
А Ирка стоит передо мной, всхлипывает.
– Ира, – говорю, – да ты чего? Ты что, плачешь что ли?
А мне не верится. Ну что я сделал-то?
И вдруг мне ее жалко так стало.
– Ириша, – говорю, – ну чего ты? Ну не плачь, ну прости меня…
Обнял её, а она еще сильнее рыдать начала, да так горько, будто у нее горе какое. А я стою и думаю, ну что мне делать? На балкон в следующий раз идти?
Или на площадку?
Только все вместе!
Хорошо всё-таки раньше было. Все прыгали, и никто ни у кого не спрашивал. А сейчас попробуй! Все сели и ты сиди. Все пошли и ты со всеми. А мне может, одному охота?
Захотел, встал. Захотел, пошел. Так, а за тобой все пойдут, а всем интересно. Что ты там делать будешь? Я раз пошел, так все пришли, встали. Как быть самим собой, когда все смотрят?
Так собрание же собрали. Только все вместе, говорят, единым сплоченным коллективом мы сможем товарищи! А мне может, одному охота?
– Нет, товарищи, – говорит Федор Афанасьич. – Одному нельзя.
– Да мало ли что может случиться? – заволновался Тимофей Михалыч. – Потерял равновесие, упал, перевернулся два раза…
– Изломал балюстраду, – добавляет Федор Афанасьич, – задел бочку с бензином…
– Уронил углеводородный баллон, – переживает Тимофей Михалыч.
– Сорвал пломбу, – с тревогой в голосе говорит Федор Афанасьич.
– Перекрутил шланг, – качает головой Тимофей Михалыч.
– Развинтил винты, – беспокоится Федор Афанасьич.
– Размотал изоленту, наступил на провод, облился! – хватается за сердце Тимофей Михалыч.
– Перепутал карманы, – с отчаянием в голосе говорит Федор Афанасьич.
– Подавился колбасой, – пугает нас Тимофей Михалыч.
– Поэтому, – говорит Федор Афанасьич, – всегда должен быть рядом товарищ. А лучше несколько. Это залог нашего с вами здоровья!
– Будет здоровье, товарищи, – говорит Тимофей Михалыч, – всё будет!
– Поэтому без коллектива никуда, – уверяет нас Федор Афанасьич. – Да и куда ты пойдешь, на ночь глядя?
– Я один раз пошел, – машет рукой Тимофей Михалыч. – Больше не хожу. Ложусь и сплю рядом с товарищами.
– Так и должно быть, – говорит Федор Афанасьич и чуть ли не слезы
– Утром проснулись и все вместе на работу пришли, – радуется Тимофей Михалыч. – Только так товарищи мы сможем достичь выполнения поставленных задач. И никак иначе!
Не узнал!
Как-то жил я себе, жил и вдруг глаза у меня открылись. Смотрю по сторонам, и мне не нравится. Так, а на стене ковер висит красный, над кроватью портрет. На кухне женщина.
В ванной смотрю, другая. Какая из них моя не знаю. Та, что на портрете, наверное? Посмотрел на портрете, а там вообще мужик! Вышел на балкон, думаю, постою, может, вспомню. А там белье висит мокрое, прям вода льется.
В коридоре чемодан стоит чей-то, может мужика этого? Так, а приехал, наверное, сразу на вокзал пошел за билетами. И хожу я так, присматриваюсь, не пойму что за ящики на полу? Что за коробки? Герани кругом, кукушка из часов выскакивает, кричит, пол зеленой краской выкрашен.…
Да я как будто в лесу! На диване две кошки, в углу самовар, садись тут же чай пей! Где же думаю Галя-то? Эти две на нее не похожи. Одна с черными волосами, кудрявая, да лицом почему-то желтая, может, желтуха у нее или съела чего?
Другая в платочке и тоже что-то с лицом, не то усы, не то борода. Я в растерянности, не знаю что делать. Мужик с вокзала никак не придет, я бы хоть у него спросил, а так хожу только, да о провода запинаюсь. Хотел дверцы закрыть у шкафа, не закрываются. На дверях даже ручек нет. Радиола сломанной оказалась!
Прилег на кровать и как-то тревожно мне. Где же думаю, Галя? В магазин ушла и в очередь за тазами встала? А может, с мужиком, каким? Сидит где-нибудь у фонтана. Да у меня сердце сразу закололо. А может, в гости к кому пошла или на работе у них юбилей у бухгалтерши, так они сидят в бухгалтерии пьяные, и домой не собираются?
Да пусть лучше пьяные, чем с мужиком. И женщины эти. Кто они? Так одна кастрюлями гремит, ножиком машет, другая стирает. Может, Галины родственницы? Приехали, и сразу за дело и вроде как не один я, и не скучно мне.
Вдруг слышу голос из кухни.
– Галя, – говорит он, – а что это Валера на кровати лежит? Не заболел?
А я думаю, откуда она мое имя знает?
– Ой, мама, – говорит, видимо Галя, – да пусть лежит, главное, есть не просит.
А голос вроде на Галин похож. Удивился я, дальше лежу.
– Так, а пусть идет, – говорит мама, гремя тарелками. – У меня все готово.
Тут эта женщина кудрявая с желтым лицом приходит ко мне, а я не пойму, откуда такие люди некрасивые берутся? И стоит она, на меня смотрит.